Bacchanalia and apathy

За длительное время работы врачом становиться более чёрствым и стрессоустойчивым — обыденность. Рано или поздно вырабатывается невероятное спокойствие и умение принимать буквально любую ситуацию. Мори видел множество безнадёжных случаев, которые собственноручно превращал во вполне дееспособные. В конце концов, он квалифицированный специалист. Люди платят целые горы денег и выстраиваются в очередь, только бы влезть в его загруженный график, прописанный заранее. Мори проникается ситуацией каждого своего пациента, однако не пропускает через себя. Оставляет всё это на работе. И пока он вне стен больницы, пока у него официальный выходной — Мори старается не думать о всех тех потерянных людях, которые толпами блуждают в открытых им же учреждениях. И лишь один случай годами не выходит из головы мужчины, привыкшим сталкиваться с так называемой «безнадёжностью». Пятнадцатилетний мальчик, смотрящий на него абсолютно пустыми, потухшими карими глазами. Тёмными настолько, что буквально затягивали, словно вязкое болото нефти. С изрезанными запястьями, бинтами на теле и искусственной, ненастоящей улыбкой. То не был человек, запутавшийся в себе, не был человек в отчаянии. Большинство людей не хотят умирать. Они просто не хотят жить так отвратительно, как в настоящем времени. А этот мальчик, ребёнок, не познавший толком жизнь, казалось, не хотел вообще ничего. Вредить себе стало для худощавого мрачного подростка чем-то привычным, а взгляд пробирал до мурашек своей отчуждённостью. Ребёнок, которому Мори так и не смог помочь. Сейчас этот мальчик, этот не закрытый гештальт и повисший на плечах Мори груз, сидит прямо перед ним, всё в тех же бинтах, скрывающих израненную кожу. Дазай Осаму был безнадёжным случаем по всем фронтам. Не хотел ничего менять, не хотел существовать, делал всё по инерции, уничтожал самого себя, не желая испытывать лишние эмоции, переступая через любые ощущения самосохранения. Дазаю Осаму уже за двадцать. Этот молодой человек уже давно не мальчишка, однако Мори всё ещё не может забыть выражение лица того самого Дазая. Огай знает, что то навсегда отпечаталось у него в памяти. Нет ничего страшнее, чем сломленные, затоптанные несправедливостью мира дети. — Мы уже говорили про это. Ты не можешь слезть с таблеток раньше времени. Обычно другие годами вылечивают то, что ты хочешь получить здесь и сейчас. — Мори тяжело вздыхает. День выдался тяжёлым. Он устал, как морально, так и физически. Мимолётно пробегается мысль, что хочется собраться и поехать сразу к Фукудзаве, даже не удосужившись побывать дома. Оказаться в медвежьих объятиях, вдохнуть запах зелёного чая и шерсти, ибо Юкичи обожал котов. И зелёный чай. Этот аромат, кажется, въелся ему в кожу. — Почему Чуя без таблеток обходится тогда? Может, мне стояло тоже обратиться за помощью к Йосано-сан? — язвит Дазай и качает головой в сторону, избегая смотреть психиатру в глаза. Мори хмыкает и трёт пальцами переносицу. — Потому что у Чуи нет клинической депрессии, Дазай. Тяжёлая форма депрессивного расстройства не лечится просто с помощью доктора. Препараты тебе необходимы. Дазай хмурится и угрюмо молчит. Часы на стене противно тикают каждый раз, когда стрелка сдвигается на новую цифру. Удивительно омерзительный выбор элемента декора для кабинета, в котором периодически сидят психопаты. Рано или поздно один из них встанет, вырвет часы со стены и выкинет в окно, разбив панорамные стёкла к чертям. От представления подобной картины Дазай непроизвольно недобро ухмыляется уголком рта. — Дазай, — зовёт Мори и вздыхает, наверное, сотый раз за этот тяжёлый день. — Сеанс у нас прошёл не первый и не второй. Ты регулярно ко мне ходишь в последнее время, и препараты тебе помогают. Раньше ты на них не жаловался. Почему сейчас решил немедленно постараться соскочить поскорее? Ты же понимаешь, что я здесь, чтобы как раз выслушать то, что тебя тревожит? Дазай бросает очередной взгляд на часы. Уже вечер. Он поднимается с удобного кожаного кресла, накидывая на плечо сумку, и натянуто улыбается. — Время сеанса закончилось. Спасибо, Мори-сан. Поговорим об этом в следующий раз. — Главное, не прекращай принимать таблетки. По рецепту, что я тебе выписал. На следующей встрече, надеюсь, мы обговорим твои переживания по поводу их приёма. — Обязательно. Осаму отсалютовает от виска на прощание и выходит из кабинета, хлопнув дверью. Чрезмерно громко для уравновешенного человека, не испытывающего никакого дискомфорта в сложившейся обстановке. С другой стороны, Дазай и не уравновешенный. Скорее псих, который должен давиться таблетками, дабы поддерживать какое-никакое стабильное состояние. В их квартире нет острых предметов и заточенных ножей. Чуя пыхтит над приготовлением еды каждый раз, стараясь успешно нарезать продукты затупившимися лезвиями. А всё для того, чтобы Дазай, грёбаный псих, не сорвался и не покалечил себя во время очередной депрессивной фазы. Тяжело не испытывать вины даже за собственный диагноз, когда он отравляет жизнь не только ему, а и любимому человеку. У Чуи самого проблем хватает. Ходит к психотерапевту стабильно два раза в неделю, много работает над самоосознанием. И в добавок вынужден возиться с Дазаем, сидящем на препаратах и явно справляющемся куда менее «бодро». На улице слякоть и сырость. По мрачному небу лениво проплывают пушистые потемневшие облака. Ни намёка на согревающие солнечные лучи. Тонкое пальто сидит на плечах, укрывая от прохладного ветерка и редких капель дождя. Лето пока не закончилось, а погода уже предупреждала о скором наступлении осени. В прочем, Дазаю всегда нравилась осень. После дождей пахнет свежестью и мокрым асфальтом. Вот он сидел в кабинете Мори, и за это время на улице успели пройти недолгие небольшие осадки. Дазай ускоряет шаг, желая поскорее уткнуться Чуе в шею и обнять крепко-крепко двумя руками. Как только он оказывается в объятиях Чуи, дышит его запахом и наслаждается присутствием, из души словно пропадают все тревоги и переживания на этот период. Правда, в минуте от дома приходится затормозить, так как неподалёку мелькает знакомая розовая макушка. Альбина улыбается и машет в знак приветствия, приближаясь к нему. Выходит из их с Накахарой подъезда, очевидно. Не тяжело догадаться, зачем девушка вообще сюда пожаловала. Дазай ступает ботинком в маленькую лужу, наблюдая, как по мутной грязной воде неминуемо бегут разводы. — О, рада видеть. Я как раз после встречи с Чуей возвращаюсь. У тебя как дела, Осаму? — Лучше Дазай. — машинально поправляет он, потому что не любит, когда кто-то называет его по имени. Кроме Чуи. А опекунов, которые и породили подобную неприязнь к собственному имени, никогда искренне не заботил его комфорт. Альбина поднимает руки в знак капитуляции, показывая, что слова к сведению приняты и ошибка признана. — Поняла, не дура. На вопрос можешь не отвечать. Давай пройдёмся? Хочу поговорить наедине. Как на зло, моросить перестало именно сейчас. Отказ даже не списать на вскоре начинающийся дождь. Не то чтобы ему требуется в принципе придумывать отговорки, или генерировать оправдания долго на крайний случай, просто рядом с Альбиной чувствует себя странновато. Словно перед старшей сестрой своего парня. Вроде и милая, приятная девушка, а вроде и челюсть снесёт, если обидеть её любимого братца. — Я вижу, как в твоей голове крутятся шестерёнки. Пойдём уже. Буквально до ближайшего парка. Я не займу много времени. Успеешь к Чуе ещё, ты с ним живёшь. — Альбина насмешливо фыркает, перехватывая Дазая под локоть. Видимо, всё решила и без полного согласия. Людей на улице и тем более в парке, на удивление, очень немного. В такую погоду мало кому приходится по душе гулять. К тому же, под конец лета. Казалось бы, нужно наслаждаться последними тёплыми солнечными деньками, но ощущение такое, будто осень свалилась на головы, не спросив ни у кого разрешения. В Японии обычно так не случается, что делает ситуацию ещё более удивительной и гнетущей одновременно. Дазай вздыхает, перешагивая через мелкие лужицы. Прогулка выходит довольно молчаливой, и с каждой секундой он рассуждает всё усиленее, как желает развернуться, побежать домой буквально со всех ног и поскорее очутиться рядом с Чуей. Иногда у него складывается впечатление, что Чуи ему не хватает, как воздуха. Чуя заменяет кислород, наполняя собой лёгкие, и заставляет дышать, функционировать, жить. — Ну... Как дела с университетом? Ты же поступила недавно. — любопытствует Дазай приличия ради и чтобы забить чем-то воцарившуюся тишину. И заодно заглушить навязчивую мысль потерянного времени зря. Альбина вздрагивает, будто очнулась от собственных размышлений, и пожимает плечами, пнув камень на дороге носком массивного чёрного ботинка на шнуровке почти до колен. — Учебный год не начался пока. Дел особо никаких. Да и я всё равно на заочное поступила. Я уже слишком стара, чтобы ходить на пары и выслушивать лекции целыми днями. — она издаёт негромкий смешок. — Эй, не наговаривай. Мы практически одногодки. — Дазай наигранно обиженно хмурится, цокнув языком. — Я в любом случае старше. Так что помалкивай, малолетка. — Разница всего год! — Ну, знаешь, сантиметр тоже много чего решать может, главное, знать как им пользоваться. Они переглядываются и через несколько секунд посмеиваются, обмениваясь слабыми тычками. Дазай легко толкает ладонью в плечо, на что Альбина пихает своими бёдрами. Слабо, конечно. Зато теперь прогулка не такая мрачная. В парке немноголюдно и относительно тихо. Капли дождя скатываются по влажным веточкам деревьев, разбиваясь о каменную плитку. Подобные дорожки выложены по всему периметру для удобства. Дазай морщится, наблюдая, как Альбина бросает свою ветровку на лавочку, бухнувшись на неё задницей. Логично, учитывая, что все скамейки в округе нещадно намокли под погодными условиями, но не совсем дальновидно. Альбине ведь ещё домой добираться. Конечно, на улице не особо холодно, и тем не менее, пренебрегать здоровьем не стоит. — Хватит так смотреть. Садись уже. Я пожертвовала своей прекрасной курткой и для тебя тоже. — девушка беззлобно закатывает глаза, закинув ногу на ногу. Ему ничего не остаётся, кроме как согласиться и молча приземлиться рядом. Боковым зрением улавливает, как Альбина ловко подхватывает мятую пачку сигарет, доставая одну себе. Взгляд синих глаз обращается на него, точно спрашивает «будешь?», и Дазай слабо кивает без энтузиазма. Закурить-то очень не против. Порой Чуя ворчит, что с привкусом никотина целоваться не особо приятно, но зато так старательно его вылизывает и убирает изо рта Дазая, что прекращать и не появляется желания. Осаму нравится пользоваться не жвачкой, дабы удалить назойливый терпкий вкус, а углублённые поцелуи с Чуей. — Ты никогда не чувствовал себя так, будто наблюдаешь со стороны без возможности вмешаться? Будто что-то важное ускользает от тебя. Утекает сквозь пальцы. — внезапно спрашивает Альбина тусклым тоном, задумчиво вертя зажжёную сигарету. На конце тлеет огонёк, тонкая струя дыма вздымается в серое небо. Дазай озадаченно хмыкает, поворачиваясь полубоком к ней, с целью дать понять, что внимательно слушает. Он знает: Альбина не стала бы без предупреждения вырывать его прямо около дома и тащить в безлюдный парк, чтобы поговорить, если бы дело не было серьёзным. В принципе, это главная причина, почему Дазай всё же пошёл с ней, не проигнорировав приглашение и не побежав к своему парню как можно быстрее. Пускай соблазн и присутствовал. — Знаешь, я привыкла к этим двум оболтусам. Привыкла, что мы нужны друг другу. Что я нужна им. Это помогало мне двигаться дальше даже в самые трудные времена. На плаву меня в частности удерживала мысль, что Чуе и Тачихаре без меня будет совсем туго. Я приглядывала за ними столько лет, была им нужной, — Альбина неоднозначно ведёт плечами, поднося никотиновую палочку к губам. На том месте образовываются едва заметные следы от бордовой помады. Делает небольшой перерыв на затяжку. — А сейчас... Сейчас Тачихара уехал в другой город и собирается взять жизнь в свои руки. Чуя нашёл себе действительно любимого человека, способного сделать его счастливым, пошёл к психотерапевту, имеет планы на будущее. Чуя никогда не опускал руки и верил, что достоин большего. Как бы не было тяжело, он не прибегал к варианту всё закончить и распрощаться с жизнью, которая обошлась с ним дерьмово. Чуя всегда был сильным. И поддерживать его, помогать ему для меня было только в радость. Ты не подумай, я счатлива, что мои лучшие друзья наконец потихоньку обретают то самое душевное равновесие и стабильность. Просто... Теперь во мне нет необходимости. Они прекрасно справляются и без меня. Я типа... Не знаю. Странно себя чувствую. Мне почему-то показалось, что ты сможешь меня понять. Глупо получилось, да? Альбина неловко усмехается без какого-либо веселья, едва не откинувшись на спинку лавочки. Вовремя опомнилась, деревяшки-то влажные по-прежнему. Она втягивает ядовитый дым, впуская в лёгкие, наполняя органы. Ирэн терпеть не может, когда Альбина берётся за сигареты. Говорит, что переживает, что это слишком пагубно влияет на здоровье. В доме Фукудзавы, тем более, нормально не покуришь. Приходится восполнять у себя, либо на улице в одиночестве. Не совсем добросовестно с её стороны, однако жажда никотина зависимость физическая. Любовь подождёт. Дазай заторможенно моргает, ещё несколько секунд внимательно разглядывая девушку перед собой. У неё наверняка под глазами виднелись бы синяки, если бы не слой косметики. — Нет. Совсем не глупо, — Дазай тихо усмехается, разглядывая свою сигарету, что просто бесцельно сыпется пеплом на каменную плитку. За всё время он так и не сделал ни одной затяжки. — Ты была для них как старшая сестра. Вполне естественно, что тебе непривычно наблюдать, как Чуя с Тачихарой полностью переключаются на «взрослую скучную жизнь». Но ты им всё ещё нужна, и всегда будешь. Только с меньшим количеством забот. К тому же, у тебя есть Ирэн, верно? За ней глаз да глаз нужен так точно. Она добрая и честная. Таких людей проще всего сломать. Дазай пожимает плечами, оставляя сигарету в пальцах дотлевать до самого фильтра. — Я... Я не знаю, как оно сложится, если честно, — Альбина вздыхает, неожиданно снимая обувь. Длинные шнурки ботинок треплет ветер. Она подтягивает ноги на скамейку, упёршись ступнями, и приземляет подбородок на свои колени. — В смысле... Ирэн мне нравится, очень. Но ей всего девятнадцать. Рано или поздно её чувства могут перемениться. Да и, объективно говоря, я... Я её так чертовски не заслуживаю, Дазай. Весь мир не заслуживает. Я рада, что мы вот так сошлись, и в то же время мне так, сука, жаль, что самая лучшая, светлая, добрая девушка посмотрела на такую, как я. Блядскую проститутку. Мне за двадцать, а у меня нет нихера. Ты никогда не думал, что... Не знаю, что ты не заслужил того, что у тебя есть? Осаму тихо усмехается, поворачивая голову к Альбине. — Думал. Очень много раз. Более того, мысль, что я обязан доказать, что заслужил право на такую жизнь, преследует меня всё моё существование с самого детства. И Чую я не заслуживаю вообще. Всё, что ты говоришь, мне очень знакомо. — Тогда как мне... — От этих мыслей не избавиться. Нельзя по щелчку пальца заставить себя не переживать о том, что грызёт тебя изнутри. Но ты можешь не поддаваться им и держать под каблуком. Я как-то старался объяснить Чуе подобные вещи. Тогда он сказал мне: «Ты мой выбор. Не смей обесценивать мои желания и чувства. Не смей думать, что ты чего-то не заслуживаешь от меня, если я каждый день всё равно выбираю тебя. Если ещё раз начнёшь разгонять сраный бред, я сломаю тебе челюсть, придурок». Альбина не выдерживает и вяло посмеивается, шмыгнув носом. Ноги приходится к груди прижать плотнее. На ней нет куртки, да и ботинок теперь тоже. — О да. Могу представить. Очень в его стиле. Дазай кивает, поднимаясь с лавочки. Затем становится на одно колено, помогая Альбине надеть обувь назад. — Думаю, нам нужно просто продолжать делать их счастливыми и стараться для них. Чтобы они не жалели о своём выборе никогда, — Дазай тихо выдыхает, выпрямляясь обратно. — И прекрати так беспечно относиться к погодным условиям. Чуя меня прикончит, если узнает, что его драгоценная спасительница-сестра простудилась почти с моего содействия. Девушка улыбается и надевает свою ветровку, которая, благо, намокла только с внешней стороны. Повезло. Так удачно могло и не сложится. — Я не спасала Чую. Наоборот, это он меня спас. — Забавно. Чуя говорил мне то же самое про тебя. Осаму подмигивает, разворачиваясь и собираясь уходить из парка. Разговор, по ощущениям, подходит к концу, а задерживаться нет ни малейшего смысла. И желания. Отмораживать задницу в слякоть, учитывая, что совсем неподалёку в родной квартире ждёт самый родной и любимый человек, перспектива не лучшая. Тем не менее, он затормаживает, когда Альбина хватается пальцами за рукав его лёгкого пальто. — Береги Чую. Пожалуйста. Береги, как никто другой. Он такой упрямый и безрассудный иногда. А ещё хороший до тошноты. За себя не волнуется, как надо, и забывает позаботиться. Так позаботься ты. Я больше для этого не нужна. Я доверяю моего глупого Чу тебе, Дазай. Потому что ты тоже, на самом деле, очень хороший. До тошноты. — говорит напоследок, опуская голову. Дазай ухмыляется уголком рта. — Естественно. Я забочусь о нём, как ни о ком другом. До встречи, Альбина.

***

В коридоре разливается запах специй, бульона и крабов. Пустой желудок урчит, а манящий аромат наполняет ноздри, забивая все возможные рецепторы. Дазай морщится, стаскивая обувь и верхнюю одежду. Нижнюю губу вновь прикусывает, растормошив множество мелких ранок. — Ты задержался. Альбина стопнула? — любопытствует Чуя, вышедший из кухни, чтобы встретить своего парня. — Конец лета получается отвратительным, скажи? Как там на улице? Сильно холодно? — Терпимо. — отвечает коротко Дазай и мягко улыбается, наклонившись к Чуе, который тянется за поцелуем. Их губы соединяются, обмениваясь жаром дыхания. У Чуи привкус бульона для рамена. Дазай обвивает руками его талию, прижимает к себе и довольно мычит, впервые за полдня ощущая блаженное умиротворение и растекающееся влюблённое тепло в грудной клетке. Даже в полной апатии единственное, что вызывает у него эмоции, как в первый раз, — это Чуя. Присутствие, запах, голос и прикосновения. Была бы воля, Дазай с удовольствием никогда не отстранялся бы от Чуи. Самая лучшая смерть для него — задохнуться в объятиях и поцелуях личного маленького Солнца, обжигаясь лучами и невероятным свечением. — Мм, идём ужинать. Я приготовил твой любимый рамен с крабами. И отдельно банку для тебя купил маринованных. Грёбаный фетешист. — усмехается Чуя, легко ущипнув Дазая за щёку, и отходит в сторону кухни обратно, потянув за ладонь. Как бы призывает идти следом. — Ох... Спасибо большое, Чиби. Я правда ценю твою заботу, но я не голоден. Ешь сам. — Осаму слабо улыбается, заходя только чтобы помыть руки после улицы. Чуя хмурится, вскинув бровь. На столе уже располагаются внушительные глубокие миски со старательно сделанным раменом. По случаю Накахара купил вишнёвый сок, решив сегодня поужинать чем-то посложнее базовых блюд. Заморочился на сей раз, в общем. — Так. Что происходит? Ты уже не в первый раз отказываешься от еды, ищешь оправдания. Я хочу поесть со своим парнем. Тебе не нравится как я готовлю? Раньше тебя, вроде, устраивала моя стряпня. Не первую неделю вместе живём, всё-таки. Дазай замирает всего на мгновение, что не ускользает от цепкого взгляда Чуи, практически буквально прожигающего в затылке дыру. Серьёзно, давно не приходилось испытывать такого тяжёлого, недоверчивого взгляда. По спине пробегаются мурашки. Дазай может поклясться, что на загривке волосы встали дыбом. — Не понимаю, о чём ты. Всё нормально. Приятного аппетита. — отзывается на удивление ровным тоном, выстроенным за секунду. Он встряхивает влажные руки, вытирая их кухонным полотенцем, и направляется в гостиную, поспешив покинуть комнату с кучей еды и неприятным разговором. В добавок, приглушённый звук телевизора для фона в зале помогает бороться с навязчивыми мыслями и давящей тишиной. Дазай успевает предположить, что на данной ноте ставится точка, однако Чуя шагает к нему через считанную минуту. — Мудак. Опять врёшь? Мы это уже обсуждали, Осаму. В отношениях важно доверие, нет? Не ты ли мне так говорил? Где моё ебучее доверие? Я не хочу метаться и строить догадки, почему у тебя внезапно появились повадки РППшника. — Накахара опускается рядом на диван, пытаясь поймать взгляд Дазая и выстроить зрительный контакт. Дазай пялится немигающе в одну точку, нервно дёргая заусенцы на пальцах, кусая губы до выступивших каплей крови. Во рту возникает характерный металлический привкус, успевший стать до боли знакомым за последнее время. Самое худшее, что Чуя говорит чистую правду, и Дазаю нечем возразить. Он сам упоминал тему доверия в отношениях, когда помогал на первых порах справиться с давлением. Тогда терапия только началась, из-за чего Чуе было ещё волнительнее. Благо, Йосано-сан до сих пор с ним всегда на связи. К ней можно позвонить в любой момент, если что. Дазай же хочет быть для Чуи тем самым комфортным островком, на котором отдыхают, расслабляются и отпускают все проблемы. И одновременно хочет выступать некой опорой, безоговорочной поддержкой. Чтобы Чуя знал, что Дазай всегда на его стороне вне зависимости от обстоятельств. Дазая тошнит от того, как на фоне этого сам ведёт себя лицемерно и по-идиотски, ничего не рассказывая Чуе. Настолько, что в горле скапливается непонятный ком, перекрывающий дыхательные пути. — Я... Я... — Осаму прокашливается, его голос резко садится и хрипит. — Я заметил небольшую, как бы... Побочку от антидепрессантов. Набор веса. Не пойми неправильно, просто мне ведь пришлось даже на таблетки сесть. Я, очевидно, куда слабее тебя, справляюсь со всем хуже, чем ты. Хотя бы внешность хочу сохранить. Моя форма тебе нравится, верно? Чуя дёргается, улавливая нервный смех Дазай. Дикий и загнанный, будто предсмертные скрипящие звуки агонии забитого в угол животного. Сердце изнутри затапливает кровь. Между рёбер вытекает дорожками, точно вязкая нефть. Там ноет и болезненно тянет. Чуя не понимает, как мог не заметить потерянное состояние Дазая, не успел вовремя среагировать и прийти на помощь. Обещал же защищать и оставаться рядом, так почему? Чуя облажался. Если задуматься, то найти намёки не так уж сложно. Например, ранее забытые электронные весы прекратили быть в пыли и стоять в дальнем углу. Первоначально Накахара не придавал этому никакого значения. Мало ли, вдруг Дазаю внезапно захотелось взвеситься. Проскакивает ведь такое желание иногда в абсолютно хаотичный и неожиданный момент жизни. Как внезапно купить пачку чипсов с нелюбимым вкусом, выпить томатного сока, откусить свежий хлеб прямо из пакета по пути домой. Сейчас, думая об этом, Чуя признаёт, что был грёбаным идиотом. — Осаму. Посмотри на меня, — он обхватывает щёки Дазая тёплыми шершавыми ладонями, слегка сжимая. Не дискомфортно, но надёжно и крепко. — Ты мне нравишься в любом виде. Набери ты хоть десять, хоть двадцать килограмм, мне будет плевать. Тем более, я никаких изменений и не замечал. Не знаю, с чего ты решил, что парочка дополнительных килограмм после антидепрессантов тебя портят. Совсем нет. И то, что ты вообще начал их принимать, что пошёл к психотерапевту, решившись проработать свои травмы, — показатель, что ты наоборот справляешься. Ты сделал огромный шаг. И продолжишь их делать. А я буду рядом и поддержу, как смогу. Пожалуйста, не скрывай от меня такие вещи больше. Дазай зажмуривается, получив нежный поцелуй в переносицу. Тёмные пушистые ресницы подрагивают. — Ты правда так думаешь? Ты не говоришь всё это, чтобы меня успокоить? — Придурок. Я говорю это, потому что люблю тебя. И правда так думаю. Ты по-прежнему самый красивый для меня. И я не считаю, что единственное твоё достоинство — симпатичная внешность. Выкинь из головы подобные мысли. — бурчит Чуя несколько недовольным тоном, мягко зацеловывая губы Дазая, из-за чего становится проблематично ответить. Они опускаются на диван полноценно. Поцелуй перетекает в более глубокий и желанный, где губы сминаются друг другом, языки мажут, оставляя влажные следы. Конечности переплетаются, создавая максимально плотный контакт. Накахара шепчет одно короткое «люблю», покрывая горячими поцелуями лицо Дазая. Кожа неминуемо покрывается мурашками. Создаётся впечатление, словно его заботливо укутывают в согревающее вязаное одеяло, делая совершенно безвольным обласканным созданием. Чуя спускается ниже, целуя выгнутую бледную шею, параллельно потихоньку избавляясь от бинтов. Снятая верхняя одежда соскальзывает с края дивана, падая на махровый ковёр. Туда же отправляются и белые медицинские ленты, только мешающие процессу. — Чу, я... — вздыхает Дазай, расслабленно прикрывая глаза под приятными прикосновениями. — Чш-ш... Не двигайся. Я сам всё сделаю. Я покажу наглядно, что ты мне нравишься с каждым днём только больше. — шепчет Чуя, мазнув языком по молочной коже. Метки на ней смотрятся донельзя хорошо. Словно распускающиеся алые бутоны каких-нибудь пышных роз. Чуя касается губами татуировки, обычных чёрных чернил на коже, не имеющих никакого нереального воздействия или значения, но Дазаю кажется, что Чуя касается действительно самой души. Достаёт до неё и закрепляет себя в ней ещё прочнее, и это удивительно. Это сводит с ума. Дазай буквально расплывается от таких ассоциаций. И дополнительно от ощущений. — Я желаю тебя, Чуя. — Осаму вяло улыбается краешками уст, мягко впиваясь в чужие губы своими. Накахара вздрагивает, ибо молниеносно осмысляет всю суть сказанного. Весь сокрытый подтекст. Каждый потаённый аспект. Дазай говорит не только про интимную составляющую, в которой они в данный момент с наслаждением растворяются, учитывая, что ничего подобного не случалось уже долгое время. Дазай имеет в виду всё сразу. Желать можно буквально всего. Слышать голос, вдыхать запах, обниматься, ходить на свидания, проводить вместе дни. Из раза в раз просыпаться в общей постели, видя перед собой любимое сонное лицо. Желать совместные приёмы пищи, просмотры фильмов и долгие чувственные поцелуи. Душевные разговоры на манер произошедшего сегодня. Дазай желает Чую всего целиком. Не исключительно в сексуальном плане. Своё особенное яркое Солнце, освещающее ему путь, стоит потёмкам души вылезти наружу и заполнить беспокойные мысли. Их звуки смешиваются друг с другом. Пальцы рук стискиваются в крепкий замок, припадая к обивке дивана. По вискам, груди и торсу лениво стекают капли пота. Движения синхронизируются, разгоняя по всем трясущимся клеточкам блаженное удовлетворение. Дазай жаждет Чую также сильно, как Чуя жаждет Дазая. Им не требуются пояснения и длительные комментарии, дабы раскрыть сущность собственных чувств, растущих, кажется, поминутно. Они желают друг друга, пожалуй, во всех существующих смыслах. Всё просто, как дважды два. Быть вместе для них настолько очевидно и правильно, как несокрушимые истины насчёт формы Земли и важности кислорода. Дазай зарывается лицом в рыжеволосую макушку и тяжело дышит, приобнимая лежащего вплотную Чую за плечи. Голые тела прижимаются совсем близко, сохраняя тепло. В комнате становится душновато. Поднять бы задницы и поставить окна на проветривание, да сил нет никаких. И не хочется, к тому же. После занятий любовью всегда тянет понежиться, поластиться, поделиться впечатлениями от сладкой истомы. Осаму улыбается и целует тыльную сторону ладони Чуи, сцеплённую в замок с его. Губы обоих опухли и нещадно покраснели. Даже чуть покалывают. — Давай поженимся? — мычит счастливо, рассеяно так из-за усталости, и по-дурацки усмехается. Чуя закатывает глаза, цокая языком. — Иди нахер. Кто так предложения делает? Вот вылечим вдвоём свои больные бошки, и жду красивое кольцо в нашем домике на берегу моря. Дазай негромко смеётся, мысленно соглашаясь. Действительно, Чуя заслуживает всего самого лучшего. На высшем уровне. А пока довольствуются тем, что имеют. Искать счастье в мелочах тоже неплохо. Бледная апатия с бинтами и шрамами крепче обнимает свою обворожительную вакханалию с рыжими языками пламени в виде волос.