Если это наш последний день

***

      Николай разложил карту Таши на плоском камне, края пергамента трепетали под ледяным ночным ветром. Чернильные линии едва заметно светились в лунном свете. На карте был отмечен их путь вдоль реки, обведены зоны предполагаемой опасности, и один решительный крест — глубоко в лесу, там, где, по слухам, можно было отыскать Оленя Морозова. — Придерживаемся этого маршрута, — произнёс он, постучав пальцем по бумаге. — Сначала вдоль берега, там меньше шансов, что нас подстерегут в темноте какие-нибудь твари.       Наташа наклонилась через его плечо и ткнула в изображение глубокого ущелья рядом с целью. — Вот здесь в последний раз видели демона, который разорвал на куски двух разведчиков. Мы обойдем его стороной.       Михаил нахмурился, глядя на участок, отмеченный перекрещенными клинками — маршруты патрулей Фьерды. — Они тоже тут ходят? А что, если мы столкнемся с теми дрюскелями, которые чуть нас не перебили?       Николай усмехнулся и похлопал по карману пальто, где звякнули флаконы с огненным порошком, сделанными гришами, рядом с тем самым светящимся пузырьком. — Тогда Наташа наконец получит шанс испытать своё зажигательное средство на живых мишенях.       Дубров громко сглотнул, поправляя ремень колчана с нервной дрожью в руках.       Мал молча изучал рельеф, потом поднял взгляд и встретился с Николаем глазами.       Только не заставь меня пожалеть об этом.       Николай встретился взглядом с Малом — его привычная усмешка на миг смягчилась, сменившись чем-то более тяжёлым, искренним. Он поднял флакон — пульсирующий свет внутри отбросил дрожащие тени на их лица и аккуратно, с нарочитой бережностью, спрятал его обратно в карман. — Громких речей не будет, — тихо сказал он. — Только вот что: если выберемся живыми из этой ночи, я угощаю вас всех выпивкой в Ос Альте. А если нет…       Наташа фыркнула, поправляя лямки рюкзака. — Тогда хоть демону будет плохо — он первым сожрёт твоё отвратительное чувство юмора.       Напряжение разрядилось: Михаил театрально застонал, а Дубров сдавленно хохотнул. Николай хлопнул Мала по плечу — один раз, крепко — и развернулся к опушке, где лунный свет едва пробивался сквозь сгущающуюся тьму между древними соснами.       Его голос донёсся до всех, ровный и уверенный: — Идем, найдем это чудо.

***

      К тому времени, как они оставили поселение позади, на лес уже опустилась ночь. Полная луна повисла высоко в небе, окутывая деревья серебром, а снег окрасился в бледный, призрачный голубой цвет. Река нарушала тишину, её течение тихо шептало, перекатываясь через камни, а под их сапогами хрустели ветки и скрипел снег.       Тишина стояла гнетущая. Будто искусственно созданная. Ни птиц, ни животных — даже деревья будто затаили дыхание, когда они проходили мимо. Тени между стволами дёргались, словно в них что-то притаилось, что-то, что ждёт, прячась за пределами их видения и не давая себя увидеть.       Мал шёл впереди, ступая медленно и осторожно, вглядываясь в берега реки и выискивая следы опасности или оленя. Рука его не покидала ножа, будто приросла к рукояти. За ним следовали Михаил и Дубров, напряжённо вглядываясь в темноту между деревьев, словно ожидая удара из засады. Замыкала их Наташа, пальцы её сжимали узелок с флаконами так крепко, что костяшки побелели, а другая рука была готова использовать свою огненную силу.       Николай, несмотря на перевязанную боковую рану, держался в центре. На вид он был спокоен, но Мал заметил — глаза его неустанно скользили от одной тени к другой, ноги чуть согнулись и были готовы в любой миг сорваться с места, увернуться или рвануть вперёд. Он не хромал, не жаловался и хочет выйти живым как и все в его отряде.       Чем глубже они заходили в лес, тем тяжелее становился воздух. Казалось, сама атмосфера сжималась вокруг них, давила на плечи и проникала в лёгкие, наполняя их холодной тоской. Река извивалась между деревьями, поворачивая на запад, и с каждым шагом местность становилась всё более дикой и неприветливой. Берега здесь были покрыты льдом, приходилось карабкаться по скользким валунам или вброд пересекать ледяную воду.       Тишина сгущалась по мере того, как луна поднималась выше, застыв в небе, как страж. Тени вытянулись, расползлись по снегу, поглотив остатки света, будто сама ночь обнажила клыки. Казалось, что лес больше не спит — он наблюдает. Ждёт. И шаг за шагом превращается в неведомого монстра.

Буря обрушилась без предупреждения.

      Ещё мгновение — и лес был безмолвен, застыв в ледяной тишине. А в следующий миг ветер взвыл, будто живое существо, рвущееся из преисподней, срывая с вершин деревьев комья снега и льда, швыряя их в лицо с такой яростью, что казалось их режут ножами. Как будто они переступили невидимую грань, которую никто раньше не осмеливался пересечь. Поверхность реки вздыбилась, покрылась белыми гребнями волн, а гром, вырвавшийся из ниоткуда, прокатился по земле, заставив сапоги вязнуть в дрожащем снегу. — Что это за чертовщина?! — выкрикнул Михаил, прикрывая лицо от ледяной крупы.       Наташа резко обернулась к Николаю, её тёмные глаза расширены от ужаса: — Это не простая буря, это неестественно! Будто кто-то повелевает этим!       Николай не ответил. Его взгляд был прикован к лесу впереди, туда, где между стволов двигались тени, темные даже для этой ночи, они плавно перетекали одна в другую, словно чернила по воде. И тогда раздался звук — низкий, клокочущий рёв, сотрясший кости в теле Мала и вколотивший в сознание одно-единственное слово: Бежать.

Демон. Он учуял их. Вышел на след.

      Дубров пошатнулся, когда новый рёв прокатился по лесу — ближе, будто над головой. Николай выругался сквозь зубы, схватил Мала за грубый шерстяной плащ и рванул к себе, приблизив почти вплотную, чтобы прокричать прямо в ухо сквозь вой ветра: — Вперёд! Вдоль реки, без оглядки пока не найдёшь оленя, — он резко махнул перчаткой в сторону Наташи.       Она уже выхватила один из своих флаконов — летучую смесь, вспыхивающую кроваво-красным при тряске. Капли пролились на снег, зашипели, испаряясь в клубах пара. Она метнула флакон ему — точно, в воздухе, чтобы не взорвать раньше времени — и Николай поймал его на лету, сжав в кулаке. — Мы задержим эту тварь. А ты — доберись до этого оленя живым.       Мал замешкался лишь на полмгновения и резко кивнул. Повернулся и шагнул в метель, один, навстречу ветру, который пытался сбить его с ног. А позади уже воцарился хаос — крики, вспышки взрывов (без сомнения, дело рук Таши), и самое страшное — рык, слишком глубокий, слишком громким, чтобы быть человеческим. Что-то огромное, древнее и голодное вышло на охоту. И оно уже шло за ними.

***

      …Ветер выл, словно раненый зверь, а снег, колючий и злой, хлестал по лицу, не давая возможности увидеть что-то дальше вытянутой руки. Казалось, весь мир сжался до этих нескольких метров, затянутых пеленой белого хаоса. Вьюга хозяйничала здесь, в глубине леса, стирая очертания знакомого мира и превращая его в царство призраков и теней.       Деревья, согнутые под напором ветра, скрипели и стонали, словно живые существа, страдающие от боли. Снег, наметаемый порывами вьюги, образовывал высокие сугробы, перегораживающие тропы и дороги. Ветви, покрытые ледяной коркой, стали хрупкими и ломкими, и каждое резкое движение ветра грозило обрушением целой ветви. Все вокруг кричало о силе стихии, и выжить в таких условиях казалось почти невозможным.       Словно призрак, скользящий между деревьями, фигура двигалась сквозь буран. Лишь изредка, когда порыв ветра ненадолго рассеивал снежную завесу, можно было различить его силуэт. Он был закутан в темный, потрепанный плащ, капюшон которого скрывал лицо. Его шаги были осторожными, но в то же время полными целеустремленности. Снег хрустел под его ногами, а каждый вздох вырывался облачком пара, тут же уносимым ветром. Иногда, спотыкаясь о сугробы, он на мгновение останавливался, чтобы отдышаться, но тут же, собравшись с силами, продолжал свой путь. Его движения были медленными, но неуклонными, как будто сама непогода не могла остановить его. Плащ то и дело цеплялся за обледенелые ветви, но он, не обращая внимания на царапины и холод, продолжал двигаться вперед, словно ведомый какой-то внутренней силой. Он словно был частью этой стихии, не покоряясь ей, но и не борясь с ней, а просто, неотвратимо, шел дальше, к своей цели. В его глазах, которые лишь изредка удавалось заметить за краем капюшона, не было ни страха, ни отчаяния, лишь упрямая решимость.       И вдруг, сквозь белую мглу, он увидел свет. Слабый, мерцающий, он исходил словно из ниоткуда, притягивая взгляд. Он пошел в его направлении, и, когда порыв ветра на мгновение откинул снежную завесу, увидел Оленя. Его рога сияли мягким светом, разгоняя тьму и холод, и казалось, что этот свет пронизывает все вокруг. Олень стоял неподвижно, словно высеченный из лунного камня, и его взгляд, полный мудрости и спокойствия, был обращен прямо на него. Вьюга на мгновение утихла, и в воздухе повисла тишина, словно сам лес затаил дыхание, чтобы дать возможность этой встрече случиться.       Олень медленно повернул свою морду в сторону фигуры. Его глаза, казавшиеся огромными и светящимися изнутри, были полны невыразимого спокойствия, но в них не было ни капли агрессии. Силуэт, на мгновение забыв о бушующей вьюге, сделал шаг назад, немного испуганный, не от страха перед животным, а от необычайности всей ситуации, от несоответствия этой нереальной встречи жестокости окружающего мира. Снег, словно подчиняясь невидимой силе, улегся вокруг них, образовав небольшой, затишье в самом сердце бури.       И тут, с неожиданной резкостью, снежный вихрь взметнулся перед фигурой, срывающим покровом плаща и обнажая лицо…

***

      Мал стоял как вкопанный, дыхание рвалось из груди белыми клочьями, ветер хлестал по обнажённому лицу. Серебрянные глаза оленя смотрели не просто на него, они пронзали его насквозь, сквозь плоть и кости, сквозь каждый отчаянный, дрожащий в голове образ, каждую тайную мольбу, каждый страх, что он носил с собой с детства.

На одно мгновение мир замер.

      И тогда —       Шорох позади. Кто-то прорвался через этот кокон. Мал резко обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как тени из метели сливаются, складываются в нечто с чересчур длинными конечностями и зубами, сверкающими и бросаются вперёд. — МАЛ! — голос Николая врезался сквозь буран в самый последний миг, и тут же между ними вспыхнул огонь — флакон Наташи взорвался всплеском жара, отшвырнув тень назад с визгом. Мал отступил, спотыкаясь, когда Николай скользнул к нему, прижимая руку к окровавленному боку, а в другой сжимая кинжал, с лезвия которого на снег капала чёрная жидкость — и тут же начинала шипеть, будто живая. Яд ? Или что-то ещё, что Ташина голова придумала в темноте? Святые, и не спросишь.       Позади Дубров поднимал Михаила — кровь стекала по виску, но оба уже натягивали тетивы, целясь в сгущающуюся тьму. Наташа уже сжимала в пальцах новый порошок, пока в другой руке горел огонь, её губы шевелились — проклятие или молитва, не разобрать, когда весь лес, казалось, затаил дыхание.

И тогда олень шагнул вперёд.

      Один грациозный копытный удар по снегу — и вспышка. Ослепительный, чистый свет, белый, как первое утро после вечной зимы, разорвал неестественную бурю. Тени взвыли — и вдруг оборвались. Тишина. Тепло хлынуло по коже, как солнце после долгой, ледяной ночи. Когда зрение вернулось, демон исчез. Только чёрные отметины на снегу, будто что-то сгорело дотла, и воздух, дрожащий от остаточной силы.       А Олень Морозова… ждал.       Он посмотрел на каждого по очереди: на генерала, израненного, но всё ещё упрямого, с улыбкой, что не погасла даже здесь; на следопыта, прошедшего через метель один, чтобы найти его; на двух солдат, дрожащих, но стоящих, несмотря на страх, сжимающий сердца; и наконец — на девчонку, чьи руки умеют и убивать, и спасать, в равной мере. И он низко склонил голову — один раз, будто в знак признания.       Затем развернулся, чтобы уйти — без звука, даже следов не оставляя на свежем снегу.       Но перед этим он снова встретился взглядом с Малом. Подошёл ближе, достаточно, чтобы тёплая бархатистая морда коснулась дрожащих пальцев. И в голове, ясно, как крик в тишине, прозвучало одно слово — не сказанное, а вложенное, тяжёлое, как клятва, как выбор, который нельзя отменить:

“Выбирай.”

      Николай не колеблясь опустился на колено — окровавленная ладонь вдавилась в снег, и новая волна боли пронзила бок, но голос его остался твёрдым, хриплым, как наждачная бумага: — На колени. Сейчас.       Михаил и Дубров повиновались мгновенно — первый сдавленно застонав, когда раненая нога коснулась льда, второй — с расширенными глазами, в которых отражался не страх, а благоговение. Наташа замешкалась лишь на мгновение, но и она опустилась на снег рядом с ними, пальцы всё ещё сжимали флакон, так и не брошенный в бой.       Только Мал остался стоять — не из упрямства, не из гордыни, а потому что взгляд оленя держал его, как якорь в бушующем море. Его глаза были не просто будто сделанными из серебра, в его глазах таилась древность, знание веков, то, что люди давно утратили, перестали видеть… или боялись вспомнить. И вдруг эти бездонные глубины скользнули мимо Мала, устремившись к Николаю — к генералу, стоящему на колене, чьи мышцы напряглись до предела, хотя лицо изображало покорность.       И тогда олень снова сделал шаг вперёд.       Снег не хрустел под копытами — он будто вздыхал, податливо уступая. Каждое дыхание из раздутых ноздрей несло с собой тепло, пахнущее немыслимо — как летняя трава под солнцем, как поле в знойный день, — несмотря на мёртвую зиму, застывшую вокруг. Весь лес, казалось, перестал дышать.       Когда морда опустилась к склонённому лбу Николая?       Никто не пошевелился. Даже дышать боялись.       Бархатистая, тёплая шкура коснулась кожи, где смешались пот и кровь, оставившая алые разводы на бледном лице. И олень замер. На одно сердцебиение дольше, чем нужно. Потом отстранился — и на ресницах Николая, когда он наконец осмелился поднять глаза, остался слабый, мерцающий свет, будто звёздная пыль.       А олень уже уходил.       Деревья расступались перед ним, будто кланялись. Сама буря затихала следом за каждым его шагом, стихая до шёпота, пока последний изгиб рогов не растворился в серебристых тенях между соснами.       Остались только тишина… и выбор.       Он висел в воздухе тяжелее, чем магия, ещё не рассеявшая, чем пыль веков, что не успела осесть. И каждый из них чувствовал: это не конец. Это — начало. — Смотри-ка, кое-что оставил, — Николай подошёл к сугробу, нагнулся и вытащил из снега обломок — изогнутый, тёмный у основания, с переливами, будто в нём застыл отсвет луны. Рог. Часть величественного венца, что что был на голове оленя.       Он повертел его в руке, ощущая холод и странную пульсацию внутри, будто в кости всё ещё бежит жизнь. — Думаю, этого хватит, чтобы убедить Киригана, что мы не гонялись за сказками, — он усмехнулся, но в голосе не было привычной лёгкости — только усталость и что-то большее, что он не хотел называть вслух. — Ну что ж, проще и быстрее, чем я думал. Пришли, нашли, живы. Теперь — только отметить на карте, и можно считать, что миссия выполнена.       Он развернул пергамент, уже измятый, покрытый отпечатками, сажей и теперь — свежими каплями крови. Кончиком окровавленного пальца Николай поставил жирную, неровную метку прямо на том месте, где они стояли — глубоко в лесу, у излучины реки, где тьма почти поглотила их. — Вот, — прошептал он, глядя на эту точку. — Мы были здесь… И мы выжили.       Ветер стих. Лес молчал. Но в этом молчании уже не было угрозы.       Наташа выдавила дрожащий смех, её дыхание оседало туманом в вдруг застывшем воздухе. — Быстрее? Ты говоришь «быстрее», когда нас чуть не сожрали тени?       Михаил стонал, поднимаясь на ноги и потирая синяк на виске. — В следующий раз демонов ловит Оретцев. Пусть сам разбирается.       Дубров молча смотрел на обломок рога в руке Николая — тот всё ещё слабо светился, будто угли под пеплом. — Святые, — прошептал он. — Это… эта штука настоящая...       Николай усмехнулся, аккуратно убирая рог в карман пальто, вытер окровавленный палец о штаны и резко свернул карту. — Склянка с силой оленя нам не пригодилась, это даже к лучшему. А теперь мы отнесём это моему дорогому брату, который, надеюсь, перестанет слать разведчиков умирать в этом лесу, как только увидит доказательство. Или продадим это самому богатому дураку в Кеттердаме и уйдём на покой раньше срока.       Мал не засмеялся.       Он всё ещё смотрел на то место, где стоял олень — где снег остался нетронутым, несмотря на их следы, изрезавшие окрестность. Будто что-то огромное прошло сквозь мир так легко, без следа, оставив после себя лишь одно слово, выжигающее сознание:

Выбирай.

Но что? Что выбирать?

      По плечу хлопнули — твёрдо, настойчиво. Николай, измученный, но всё ещё державшийся на ногах, несмотря на то, как тяжесть усталости давила на них обоих теперь, когда адреналин ушёл. — Эй, следопыт, — он толкнул его плечом в сторону тропы, уже строя следующий ход, голос с фальшивым весельем, не дотягивающим до потемневших глаз, — сегодня я угощаю.       Мал хмыкнул и двинулся вперёд, стараясь не обращать внимания на вопросы, кружившие в голове, как вороньё над полем боя, пока Николай уже вещал о пути обратно в Ос Альту — о пропусках, о конях, о том, как бы не нарваться на патрули.       Рядом с Малом оказалась Наташа, чуть приподняв бровь. — Ты в порядке, Оретцев?       Он коротко кивнул. — Бывало и хуже.       Она не стала всматриваться. Ни один сердцебит не нужен, чтобы понять: он врёт. Врёт плохо. Врёт себе в первую очередь. Но она только молча посмотрела на него — не с жалостью, не с насмешкой, а с тем, что бывает между теми, кто выжил спина к спине.       И сказала тихо, почти для себя: — Да уж. Хуже бывает. Только вот не все после «хуже» стоят, как вкопанные, глядя на снег, будто там написано будущее.       Николай хлопнул в ладоши — резкий звук прозвучал в тишине леса, словно выстрел. — Что ж, хватит отвлекаться. Возвращаемся к делу, — он бросил на всех ослепительную улыбку, но Мал заметил, как его пальцы на мгновение задержались у кармана пальто — там, где лежал обломок рога. Будто убеждался, что он на месте. — Первое, — начал он, отсчитывая пункты на перчатках, уже измазанных кровью и сажей, — возвращаемся в поселение ведьмы. Поблагодарим за гостеприимство… и за то, что не «превратила нас в лягушек».       Наташа фыркнула: — Пока не превратила, — затем она вздохнула и в ее глазах появился намек на признательность. — Но они помогли мне и другим солдатам, за это я благодарна…       Николай проигнорировал её слова и продолжил: — Соберём припасы. — Всё, что горит, — в карман, — бросила Таша. — Заберём выживших разведчиков, если они ещё не сбежали, - он оглядел всех, делая паузу. — И затем — полный галоп в Крибирск. Там нас ждут двое предателей, которым давно пора воздать по заслугам… А затем Ос Альта, если нас никто не перехватит по дороге.       Мал медленно выдохнул через нос. План вонял, как протухшая рыба под солнцем — слишком много «если». Что, если Игорь не один? Что, если у Баскакова есть союзники? Что, если Алина уже в ловушке, запуталась в паутине Киригана, и каждый день она оказывается на шаг ближе, чтобы оказаться в ловушке раз и навсегда?       Но он всё равно кивнул, потому что выбора не было, только гнилая альтернатива худшему.       А где-то глубоко внутри —       Он хотел её увидеть.       Он должен был узнать, жива ли она. После месяцев молчания. После того письма, доставленного из Малого дворца…       Поэтому, когда Николай снова хлопнул его по плечу и бросил с фальшивым весельем: — Домой к зимнему празднику? —       Мал лишь поправил рюкзак, тяжелее сдвинул лямки и, не поднимая глаз, бросил хрипло: — Давайте быстрее.       Пока они шли, снег снова начал падать — сначала редкими хлопьями, потом всё плотнее, пока воздух не стал густым от крупных снежинок, бивших по лицу, будто жалящие пчёлы. Николай держался впереди, рядом с Дубровом и Михаилом, о чём-то переговариваясь — тихо, устало, но с привычной лёгкостью. Мал и Наташа замыкали шествие, шагая в молчании, нарушаемом лишь их дыханием и хрустом снега под сапогами…       …пока Наташа не нарушила тишину. — Так, — произнесла она тихо, почти шёпотом, чтобы остальные не услышали, — а что мы будем делать, когда мы вернёмся в Ос Альту? — Ах да… — Николай горько усмехнулся. — Мы ведь даже не рассказали тебе всего, что на самом деле нас ждёт. Да, двое предателей — это часть. Но дело в Алине. Она была в Крибирске, и Кириган… устроил ей «экскурсию» по Тенистому Каньону. Там он поставил на неё метку.       Он замолчал, сжав губы, будто проглатывая что-то горькое. — Все что мы знаем — эта метка даёт ему какое-то влияние на неё. Пока, слава Святым, ничего явно вредного. Пока. Но он опасен. И мы не можем снять метку — не сейчас. Единственный способ — чтобы Алина стала сильнее. Настолько, чтобы она сама могла его оттолкнуть, чтобы её сила превзошла его контроль.       Он бросил быстрый взгляд на Мала, потом вперёд, в пелену падающего снега. — Вот почему Кириган охотится за этим оленем. Не ради неё. Не ради спасения. Он хочет быть уверен, что она останется под его властью. Что её сила не вырвется из-под его руки. А если она станет слишком сильной — он просто уничтожит её.       Плечи его напряглись. — У меня есть союзники в Малом дворце. И, как я уже говорил, наша великая союзница Багра — в опасности. Потому что её не было в его планах. А Кириган не терпит тех, кто выбивается из сценария.       Наташа присвистнула, её лицо напряглось в падающем снегу. — Звучит так, будто нашему дорогому генералу нужна собственная личная Призывательница Солнца.       Мал хмыкнул, не отводя взгляда от спины Николая. — И у Киригана есть целая армия, готовая идти за ним. — И что? Это не важно.. Он бросил на неё косой взгляд. — Почему ты так говоришь?       Наташа встретила его взгляд, снег оседал на её тёмных ресницах. — Потому что ты здесь, — сказала она и пожала плечами, будто это было очевидно. — Вместо того чтобы чистить сапоги в каком-нибудь бараке Первой армии, ты идёшь по следу мифического оленя сквозь лес, где каждый куст хочет тебя убить. Мы все здесь, — она усмехнулась и кивнула в сторону едва уловимого свечения в кармане Николая — туда, где лежал обломок рога. — Признай, Оретцев, ты выбрал сторону ещё тогда, когда согласился на это самоубийственное задание, и ты сделал намного больше, чем Дарклинг. Ну, по моему мнению.       Мал стиснул челюсти, но не стал спорить. Алине нужна сила, которую Кириган никогда ей не даст. А если для этого придётся красть чудеса и убегать от теней — так тому и быть.       Он резко поправил рюкзак, дёрнув плечами — ответа не потребовалось. Наташа фыркнула и, не говоря ни слова, бросила ему один из своих флаконов. Он поймал его на лету — тяжёлый, пульсирующий, как живой.

Выбирай.

Будто у него когда-либо был другой выбор.

— И нам нужны союзники. Больше, чем у нас есть сейчас, — Николай прервал молчание, не оборачиваясь. — Может, найдём кого-то по пути в столицу. А может, и нет. — «Может, и нет»? — Михаил фыркнул. — Это и есть твой план? Бродить по всей Равке в поисках союзников, как какой-то бродячий цирк? — Лучше, чем сидеть сложа руки и играть в медсестру при раненых, надеясь, что Кириган вдруг не решит, будто Равке лучше быть разорванной на куски, — огрызнулся Николай, наконец обернувшись. Его глаза горели усталой, но острой яростью. — Или у тебя и Дуброва есть идея получше? Ну, говорите. Я жду.       Мал перебил, прежде чем Михаил успел ответить: — Мы знаем, кому нельзя доверять. И это уже кое-что, — он бросил резкий взгляд на Николая. — Так, где мы остановились?       Наташа подбрасывала в ладонях последний флакон с взрывчатой смесью, улыбаясь, как лиса, обнажившая клыки. — У нас есть я, очевидно, — она кивнула в сторону слабого свечения под пальто Николая, где прятался обломок оленьего рога. — Если Кириган хочет контроль — мы позаботимся о том, чтобы Алина получила эту силу первой.       Николай приподнял бровь — впечатлённый, несмотря на себя — и широко раскинул руки, будто обращаясь к невидимой толпе недовольных: — Дамы и господа… мы украли судьбу.       Михаил простонал, закатив глаза к небу, будто моля Святых о терпении, а Дубров лишь тяжело вздохнул.       А Мал? Мал впервые за несколько недель улыбнулся — слабо, жёстко, улыбкой, больше подходящей полю боя, чем разговору. Но она была настоящей. И когда он просто сказал: — Идем,— в его голосе звучала не усталость, а решимость.       Пора идти.

***

      Вскоре они вернулись в деревню посреди леса — тихую, окутанную пеленой падающего снега, где чумы прятались под тяжёлыми ветвями елей, а дым из них вился в небо, будто тянулся к самим облакам. Люди здесь как обычно двигались бесшумно, смотрели исподлобья, но не мешали. Они знали, кто пришёл.       Николай сразу направился к чуму ведьмы, не оглядываясь, чтобы проверить, идёт ли кто следом. Но Мал шёл — молча, шаг в шаг, глаза — по сторонам. Здесь воздух был гуще, словно пропитан древними чарами и немыми обещаниями.       Они вошли без приветствия. Внутри пахло сушёными травами, дымом, чем-то кислым и сладковатым одновременно. Ведьма сидела у очага, спиной к ним, помешивая что-то в чане. Её седые косы лежали на плечах, как нити, сотканные из лунного света. — Вернулись, — произнесла она без поворота головы. — И не с пустыми руками.       Николай усмехнулся, снял перчатку и, не колеблясь, вытащил из кармана обломок рога. Тот тут же тускло засветился в его ладони. — Мы нашли Оленя, — сказал он. — И знаем зачем Киригану он нужен.       Ведьма наконец обернулась. Её глаза — чёрные, как беззвёздная ночь — впились в рог, потом в Николая, потом в Мала. — Значит, ваш путь начался, — прошептала она. — И ты, — её взгляд остановился на Мале, — ещё не выбрал. Но выбор уже делается за тебя.       Мал не ответил. Только почувствовал, как что-то внутри сжалось — не страх, не сомнение. Предназначение.       А Николай, пряча рог обратно, сказал твёрдо: — Мы уходим на рассвете. С припасами, которые, мы надеемся, вы нам дадите. И с надеждой, что вы не проклянёте нас на прощание.       Ведьма тихо усмехнулась. — Проклятия? Нет. Я просто скажу: берегите того, кто не знает, насколько он важен.       Она посмотрела на Мала. — Особенно — его.       Тишина в хижине стала такой густой, что казалось — можно задохнуться. Мал стиснул челюсти, пальцы снова дёрнулись — не из агрессии, а просто в поиске чего-то осязаемого, чтобы напомнить себе: это не бред, не галлюцинация от холода и усталости. — Хватит загадок, — процедил он сквозь зубы. — Если вы что-то еще знаете об Алине — говорите.       Улыбка ведьмы не добралась до глаз, когда она медленно повернулась обратно к котлу, помешивая в кипящем отваре что-то, похожее на сгустки тьмы. — Призывательница Солнца ведет войну внутри себя, — прошептала она. — Метка Киригана — это цепь… но цепи могут оборваться у тех, кто помнит, как выглядит истинный свет.       Николай тихо фыркнул — вот старая лиса.       И вдруг — резко, неожиданно — ведьма рванулась вперёд, закашлявшись, сгибаясь пополам. Чёрная, едкая желчь хлынула между её перекрученных пальцев, падая на пол. И тут же зашипела, будто кислота, вгрызаясь в дерево, выжигая на досках изломанные линии — символы, которых никто не мог распознать… кроме, возможно, Николая. Он резко вдохнул, его глаза сузились — он видел подобное раньше. Где-то. В архивах. В запрещённых текстах. В кошмарах, что не смеешь называть вслух. — Что это? — рука Николая рванулась вперёд, чтобы поддержать ведьму, а второй уже потянулся за тряпкой — но она отмахнулась с неожиданной силой, несмотря на свою хрупкость.       Чёрная желчь шипела, растекаясь по деревянному полу, выжигая изломанные, противоестественные узоры — будто тёмное отражение их письма. — Это, — выдохнула она, вытирая рот тыльной стороной дрожащей ладони и указывая на ещё дымящиеся следы, — бывает, когда подслушиваешь у теней.       Мал невольно отступил на шаг, когда один из символов дёрнулся — будто живой, под самим полом.       Николай резко выдохнул через нос. — Кириган будет использовать все, чтобы расширить своё влияние, — произнёс он спокойно, но Мал не упустил, как побелели его костяшки от сжатого в кармане пальто обломка рога — будто он пытался раздавить его… или чтобы тот раздавил его самого.       Ведьма медленно, с усилием кивнула, потом ногой забросала грязью обожжённые доски, где ещё поднимались тонкие струйки пара — слишком похожие на пальцы, тянущиеся к воздуху между ударами сердца.       И сказала — тихо, но так, что каждый слог впился в тишину: — Значит, он знает. Что у нас теперь есть. — Значит нам нужно скорее уйти, — сказал Николай, помогая ей сесть. Его голос звучал твёрдо, без тени сомнения. — Сначала — с предателями покончим, потом — в столицу.       Он сделал паузу, бросив на ведьму быстрый, пристальный взгляд. — Может, у тебя есть ещё что-нибудь полезное? Что-то вроде того зеркала, что Багра использовала, чтобы следить за Кириганом… Или… может, что-то другое? Что-то, что мы даже не можем пока представить? — он говорил тихо, но в каждом слове слышалась надежда — не на чудо, а на преимуществ, на шанс, на то, что хоть что-то в этом кошмаре можно предугадать.       Ведьма откинулась назад, переводя дыхание, пока Николай усаживал её на табурет у огня. Пламя дрожало в её глазах — чёрных, как дно колодца. — Есть у меня кое-что, — произнесла она медленно. — Никогда не мешает быть готовой.       Её взгляд скользнул с Николая на Мала и обратно. — Но вы… — она слегка закашлялась, губы дрогнули в намёке на усмешку. — Вам понадобится не только удача и все эти вещицы. Она замолчала, выдержав паузу — как будто взвешивала что-то в темноте внутри себя. — Может, услугу за услугу?       Мал напрягся. — Что ты хочешь? — спросил он тихо, без вызова, но и без покорности. Готовый слушать, но и готовый отказаться.       Чёрные глаза ведьмы блестели в свете огня, как отполированный обсидиан. — Простая вещь, — просипела она, потянувшись в складки своей шали. — Когда доберётесь до Ос Альты… передай это Алине Старковой.       Она разжала пальцы — и на ладони блеснула тонкая серебряная игла. В ушке её была продета нить, похожая на свет луны — нить, что пульсировала в такт сердцу Мала, будто откликалась на него изнутри.       Николай напрягся. — И это…? — Артефакт Ильи Морозова? — ведьма сухо рассмеялась, видя, как Мал слегка отшатнулся при упоминании древнего гришинского артефакта, затерянного столетия назад. — Нет, просто взяла имя для пущего эффекта.       Прежде чем он успел возразить, она сомкнула его пальцы вокруг иглы. Холод пронзил ладонь — резкий, неуместный, несмотря на жар очага, от которого уже по вискам катился пот. — Скажи ей, — прошептала ведьма, — чтобы вшила это в саму тень, желательно рядом с местом, где Кириган поставил эту метку.       И добавила тише, почти неслышно, будто молитву: — И пусть Святые услышат наши молитвы...       Мал кивнул, и Николай только озадаченно посмотрел на нее. — Так что насчет того, что могло бы помочь? — Терпение, юный генерал, — хрипло рассмеялась ведьма. — В Равке даже тени можно купить…       Она оттолкнулась от табурета и, прихрамывая, направилась к шкафчику.       Николай тихо присвистнул. — Неужто у тебя там, случайно, летающий конь припрятан? — бросил он с лёгкой насмешкой, но в глазах — не улыбка, а напряжённый ожидание.       Ведьма фыркнула, перебирая пыльные склянки на полках, каждая из которых была помечена на языке, незнакомом Малу. — Нет, хотя однажды был старик, придающий стеклянные бусины и утверждавший, что они могут изменить ход судьбы.       Мал бросил взгляд на Николая. Тот лишь пожал плечами и беззвучно произнёс: расскажу потом. — Нашла, — сказала ведьма через мгновение, доставая с самой глубины шкафа маленькую деревянную шкатулку.       Она вернулась к ним и аккуратно поставила её на стол, с преувеличенным вздохом. — Только не говорите, что ждали чего-то большего. Всё величие начинается с малого. — И это? — Кое-что… не могла даже представить, что это снова окажется полезным, — прошептала ведьма, поглаживая потрёпанную древесину шкатулки, будто живое существо, спавшее столетиями.       Она подняла взгляд — чёрные глаза блеснули, как осколки угля в пламени, — и посмотрела сначала на Николая, потом на Мала. — Это покажет вам будущее, которое могло бы быть... Не то, что будет. А то, что могло бы — если бы вы пошли иным путём, сделали иной выбор, если бы сердце не выдержало, а страх взял верх…       Николай приподнял бровь, сдерживая скептическую усмешку. — А стоит ли мне вообще спрашивать, откуда ты это знаешь?       Ведьма тихо усмехнулась. — Лучше не спрашивай. Иногда знание портит саму суть увиденного. Пусть останется тайной. Ты ведь и так откроешь шкатулку. Она отступила на шаг. — А тайны… живут только до тех пор, пока в них верят.       Губы ведьмы растянулись в хитрую, проницательную усмешку. — Потому что я попробовала её однажды — на самом Киригане.       Одним костлявым пальцем она щёлкнула крышку шкатулки.       Внутри закрутился чёрный песок — не простой, а живой: пульсирующий, будто дышащий, втягивающий взгляд в свою глубину. Он напоминал саму Тень — ту самую неестественную тьму, что пожирает свет, — но здесь она была не вольной, а заключённой, приручённой чьей-то волей.       Мал инстинктивно отшатнулся. Он узнал этот мрак. Такой же, как в Тенистом Каньоне. Но это было иное — не хаос, а порядок в бездне.       Николай резко втянул воздух сквозь зубы. — Это… мерзость?       Щёлк — она захлопнула крышку раньше, чем они успели разглядеть больше. Ловким движением, неожиданным для её хрупкого вида, ведьма сунула шкатулку в карман пальто Николая. — И как нам это использовать? — спросил Николай, рука машинально легла на карман, где теперь лежала шкатулка. — И уж тем более — как ты вообще это добыла? Неужели Кириган не может ею управлять? Это же его сила…       Улыбка ведьмы стала тонкой, как лезвие бритвы. — Украла из его мастерской, когда он ещё называл себя послушным сыном Багры, — она постучала сухим пальцем по шкатулке, теперь спрятанной в кармане Николая. — Это не его тьма. Она древнее. С того самого момента, когда был сотворен Тенистый Каньон.       Николай замер — не дыша, не моргая. — Ты хочешь сказать, это… — Часть первородного греха Черного Еретика? — она вдруг расхохоталась, бросая в котёл пучок трав с таким размахом, что тени на стенах взметнулись, будто испуганные птицы. — Может быть, но куда полезнее, чем твои вопросы, мальчик.       Она резко обернулась к ним, помешивая отвар так яростно, что та жидкость выплеснулась через край и шипя упала на угли. — А теперь слушайте, как это работает: на закате разломите печать на шкатулке там, где тени гуще всего. И тогда она покажет вам один путь — тот, что Кириган не предусмотрел. Один шанс. Один миг. Используйте с умом.       Мал скрестил руки на груди, голос его был ровным: — А если вместо этого она просто сожрёт нас заживо?       Ведьма пожала плечами. — Тогда, по крайней мере, вы не умрёте от скуки.       Она отставила котёл, вытерла руки о чёрную ткань и посмотрела на них с холодной усмешкой. — А теперь идите собирайтесь. Или предатели и демоны теперь вежливо ждут, пока вы будете готовы? — Значит, Кириган знает, что это у кого-то есть, и просто сидит сложа руки. Прекрасно, — хмыкнул Николай, но в смехе его не было веселья — только лёд.       Ведьма махнула рукой, будто отгоняя назойливых мошек, но Мал поклялся бы — тени в углах хижины на миг дрогнули, будто прислушались. — Кириган знает, что эта у кого-то, — сказала она, сухо фыркнув. — Но он слишком занят тем, чтобы играть в бога, чтобы обращать внимание на безделушки, которыми не может управлять.       Она опустилась на табурет, древесина скрипнула под её весом, будто стонала от возраста.       Николай приподнял бровь, взгляд его стал острым, как нож. — Звучит так, будто ты знаешь его слишком хорошо. — Да, — тихо сказала ведьма. — Я помогала Багре обучать Киригана, когда он ещё слушался.       Её взгляд скользнул к Малу — быстрый, острый, как у хищника, оценивающего добычу, — и тут же вернулся к Николаю. — Хотя толку от него было мало. Всегда торопился, с этими своими тенями. Слишком ловко играл ими — и слишком рано начал думать, что они ему подчиняются,— она кивнула на шкатулку в кармане Николая, и губы её искривила мрачная усмешка. — Но и в детстве он не любил, когда что-то не шло по его воле. Если не поддавалось — разрушал.       Она замолчала, и в тишине хижины вдруг стало слышно, как потрескивает огонь — будто время само замедлилось, чтобы запомнить эти слова.       Николай тихо рассмеялся. — Похоже на него. Значит, это вы его обучали? Вы тоже гриша? Видите ли, я видел только, как ваш посох творит магию, и всё, что вы создали… Может, вы из Субстанциалов? Но как тогда вы сумели обучить Кирригана, если он… ну, ближе к Эфириалам? Ведьма фыркнула. — Что ещё за «Эфириалы»? Новая категория для гриш? Да ну, — она встала и направилась к своему рабочему столу. — Я была гришей, когда ваш прадед ещё на коленях у матери сидел. Не было ни Второй армии, ни Царя-идиота — только Малая наука и те, кто стремился постичь её.       Она нависла над столом, переставляя банки с травами и флаконы с какой-то субстанцией, похожей на живицу, хотя в мерцающем свете разглядеть детали было почти невозможно. — В этом мире существует множество видов сил, юный генерал… и множество теней, даже мне не до конца понятных.       Руки ведьмы замерли над столом. — Вы думаете, что сила — это только то, чему учат в вашем Малом дворце? — она резко обернулась и подняла перед собой флакон, в котором кружилась и пульсировала тьма, живая, как дыхание. Мерзость. Даже в тусклом свете не спутаешь. — Я обучала Кирригана, потому что знала вкус амбиций задолго до того, как он сделал первый шаг, — её голос стал тише, почти сливаясь с потрескиванием огня. — Потому что его мать попросила меня об этом.       В очаге громко треснуло полено — резко, внезапно. И на миг, едва уловимый, Малу показалось, что в стекле флакона он увидел её отражение: молодое, с резкими чертами лица, с глазами, будто отполированный обсидиан… Но миг — и снова перед ним была старуха, изборождённая временем.       Николай медленно выдохнул через нос, глядя, как ведьма прячет свои тайны с привычной ловкостью. — Уходите, — прошептала она. — Пока вопросы не стали тяжелее, чем у кого-то хватит сил ответить. — Хорошо, в следующий раз мы вернёмся с Алиной, — кивнул Николай. — Надеюсь, к тому времени вы будете в большем расположении поговорить с ней.       С этими словами он развернулся и вышел из шатра, оставив за собой колыхающийся вход и тяжёлую тишину, в которой ещё долго висели невысказанные слова. — Не обещайте того, чего, возможно, не сможете выполнить, так как вам еще надо дожить до этого момента, — донёсся до них голос ведьмы, пока они возвращались через поселение, обходя спящих собак и местных жителей, сливавшихся с сумраком.       Николай лишь чуть усмехнулся, не останавливаясь, руки глубоко засунуты в карманы пальто, плечи слегка напряжены от холода — или от мыслей.       Мал шёл рядом, молча, глаза прикованы к узкой тропе впереди. С каждым шагом тьма сжималась плотнее, деревья по краям дороги вытягивались в странные, искажённые силуэты, будто подсматривающие, живые.       И вдруг голос Николая прорезал тишину — тихий, почти шёпот, едва различимый на фоне хруста снега под сапогами: — Ты это видел?..       Шаг Мала дрогнул. — Что видел? — резко спросил он. Николай не сбавил ходу, но голос его стал ещё тише, в нём прозвучала смесь благоговения и тревоги: — Её отражение в стекле. На мгновение… ей было не больше, чем нам. Порыв ветра хлестнул по ветвям над головой, будто костяной треск. Мал сглотнул, вспоминая те острые, почти юношеские черты в отблесках огня — и глаза, в которых при упоминании обучения Киригана скрывались целые века. — Да, — хрипло признал он. — Видел. — Спорю, она старше даже Багры, — усмехнулся Николай, направляясь вместе с Малом к шатру их отряда. — Кто знает, может, она сама видела, как Тенистный Каньон рождался, а?       В его голосе звучала привычная лёгкость, почти насмешка, но за ней чувствовалась тень настоящего трепета — как у человека, впервые осознавшего, что мир гораздо древнее и темнее, чем ему казалось. Мал фыркнул и покачал головой. — Теперь, наверное, скажешь, что она — давно пропавшая сестра Морозова или ещё какую сказочную чушь. Николай бросил на него косой взгляд, и усмешка его стала острее. — А разве это было бы не интересно? Хотя я однажды слышал от старого земского торговца, как тот клялся, что у Чёрного Еретика была возлюбленная, исчезнувшая ещё до того, как Теневой Каньон был разорван …       В этот самый момент с нагруженной снегом ветки прямо на голову Николаю обрушилась целая лавина. Он замолк на полуслове, закашлялся, отряхиваясь, как мокрая собака. Мал не удержался и громко фыркнул, с трудом сдерживая смех. — Святые! Ладно, ладно — Николай театрально поднял руки, будто сдаваясь какой-то древней силе, устроившей ему засаду. — Больше никаких теорий про бессмертных ведьм сегодня.       Он бросил на Мала преувеличенный сердитый взгляд, когда они подошли к своему чуму. Михаил и Дубров уже упаковывали припасы, а Наташа сидела на ящике, с неестественным воодушевлением затачивая ножи.       Дубров взглянул на них — и глубоко, с чувством вздохнул: — Ну и почему вы двое всегда возвращаетесь с видом тех, кто только что обидел либо святого, либо кое-что похуже?

***