Морок

      Жизнь, казавшаяся волшебной сказкой, в мгновение ока превратилась в сборник страшилок на ночь.       На одном из вечеров после выступления они встретили её. Анфису. Омега со сладким запахом спелой черешни, от которого даже у Князя в первые пару секунд слюни потекли. А камера, зажатая в руке, словно в трансе, направилась на неё, снимая первое появление прекрасной принцессы в этой уродливой сказке.       Таких как она, красивых, грациозных словно кошки, с тонкими музыкальными пальцами и завораживающими чёрными глазами, Князь видел впервые. Анфиса была впечатлением, что останется на всю жизнь.       Андрей неосознанно поморщился, понимая, что перед ним предстал идеал омеги, продиктованный обществом. На ее фоне как будто было стыдно, являться представителями одного гендера. Но под громогласное улюлюканье группы он откинул грустные мысли и улыбнулся, приветствуя прекрасное дополнение к их вечеру.       Руки покрепче перехватили камеру, а голубоглазый взор неосознанно упал на Мишу. Андрей так и замер с нелепой улыбкой на лице.       Это был конец. Зрачки Миши расширились, смотря лишь на неё. Нос постоянно раздувался, пытаясь вдохнуть весь запах Анфисы из помещения, а рот приоткрылся, и казалось, оттуда вот-вот вытечет река из слюны. Все было очевидным.       Андрей не мог расстраиваться на счёт преждевременного конца их «отношений». Не имел права. Ведь с самого начала никаких «отношений» не существовало. Было больно. Сердце готово было снова разорваться на все ещё не до конца склеенные осколки.       Натянув уголки рта повыше, он выключил камеру. Пока Горшок на глазах у всех пальцами трахал сладко стонущую омегу, после которой оставалось мокрое пятно на гримерном кресле.       Группа одним глазом поглядывала на бесплатное порно с участием красотки. Но в основном все переводили удивлённый взгляд то на Андрея, что спокойно пил пиво, тоже смотря на разврат, то на заканчивающих Мишу с Фиской. Балу хотелось гаркнуть на двух извращенцев, но Андреев безразличный взгляд его остановил.       Всем хотелось объяснений. То эти двое чуть ли не за ручку вприпрыжку ходят, пожирая друг друга глазами, иногда занимая туалет в туре по пол часа, даже не особо скрывая, чем они там занимаются. То Миха трахает какую-то левую девку на глазах у всей группы, на глазах у Андрея. А тот молчит и глядит, не рыпаясь, улыбается.       — …могу сделать тебя популярным. Тебя будут восхвалять так, как все это и должны делать! Клип будет о короле, о Короле шутов. Ты будешь… нет, нет… ты и есть Король шутов.       Анфиса, словно змея, обвивала шею Горшка, шепча на ухо сладкие речи, а тот безумно улыбался, все больше наклоняясь к искусительнице, слушая дифирамбы, посвящённые себе, уже грезя на яву о прекрасной сказке.       От нее холодок у Андрея в животе все никак не уходил. Мерзкие мурашки ползали по телу, будто он стоял на эшафоте под острым лезвием гильотины.       — Так, ёма-ё, посмотрим. Если задумка оправдает себя, так уж и быть, снимем. Бабки есть, — обхватывая девушку за талию, Горшок наклонился, чтобы мокро поцеловать её, млея от того, как та рвано вздыхает, посылая вибрации в его рот. — Лады, народ, бывайте. У меня здесь кое-что поинтереснее намечается.       Горшенёвский взгляд пересекся с холодными голубыми глазами, застывая на пару секунд в прострации. Но Андрей первым уводит глаза, тупо кивая. На что Миша глупо улыбнулся, и, подхватив лезущую на него девушку за плечи, увёл под охреневший взгляд остальной группы.       Слушая удаляющийся смех Горшенёва, Андрей, вскочил как ошпаренный. Хватая косуху с заваленного куртками кресла, салютуя остальным, он тоже быстро вышел противоположную от тех двоих сторону.       Балу с отчайным вздохом прикрыл лицо руками, уже даже боясь представить, во что весь этот хаус выльется.       Моросящий питерский дождик так и норовил затушить последнюю князевскую сигарету. «Курение отравляет жизнь», — скажут многие и будут правы. Но единственное, что сейчас могло успокоить дрожащие то ли от осеннего холода, то ли от подкатывающей истерики руки — сигарета. Или даже две.       Князю хотелось ошибиться, хотелось считать Анфису очередной предгоновой омежкой на один раз. Но карие глаза альфы слишком много и откровенно рассказали о чувствах за ними. Этот взгляд Андрей видел в зеркале каждый раз после секса или же простого общения с Мишей. Его ни с чем не спутать.       Два года близости быстро прошли, как красивый, но эфемерный сон. Он иногда даже начинал забывать, что они не встречаются. Теперь уже никогда не забудет ни этих сильных рук, ни нежных слов, ни сказочных поцелуев, оставшихся всего лишь воспоминаниями.       Кто-то может сказать «борись за свою любовь», но Князь не видел в этом особого смысла. Миша никогда не любил его и за прошедшие годы так и не полюбил. Этот бой был изначально проигран, ещё два года назад.

***

      По прошествии времени популярность скаканула с ещё более небывалой силой, затягивая их на пьедестал славы все выше и выше. Песни становились ярче и качественнее. Горшка окрыляла любовь к Анфисе, а Князя вдохновлял такой Горшок — воодушевленный, вечно светящийся, словно солнце. И все вдохновение выливалось в тексты.       Князь даже смог порадоваться за друга на свадьбе, что была пышной и шумной, в стиле панков. Ведь они выглядели настолько влюблёнными и счастливыми, будто жили в другом мире, в своей собственной сказке. Даже любовь немного поубавилась, а разбитое сердце начало восстанавливаться. И он со спокойной душой оставил молодожёнов больше не следя за Мишей так пристально. Ведь у того теперь была жена-красавица, способная спасти его.       Это была ошибка.       Анфиса, как ядовитый плющ, обвила Горшка своими лозами, медленно травя его тело и душу. Она же и предложила ему прибавить дозы хмурого, дабы взлететь ещё выше. В последствии сама вслед за муженьком подсела на иглу.       Омега была безбашенной оторвой, что шла к цели, не видя препятствий. Этим она напоминала самого Горшка, но в очень плохом и извращенном виде.       И её главной целью и мечтой в этой жизни была безраздельная любовь Миши, преградой к которой служил Андрей. Было отвратительно наблюдать, как эта мегера чуть ли не в рот Горшенёву лезет, пытаясь перенаправить его пустой взгляд лишь на себя одну.       Криков и споров между вокалистами возникало все больше и больше. Князев пытался вразумить друга, просил прекратить убивать себя, но и тут Анфиска лезла со своей бравадой, будто дракон с золотом, «защищая» Мишу от злого беты. Разлад между ними двумя сильно сказывался на группе. Попытки остальных музыкантов разрешить споры не увенчались успехом. Все та же Фиса затыкала каждого, кто пойдёт против неё и её мужа.       Больше всего во всем этом балагане Андрея выбешивало то, что Горшок каждый раз брал Анфису во все их туры. Будто она была частью группы. Голос Анфисы раздражал его. Она говорила, не останавливаясь, как однажды хорошо подметил Балу, в шутку, аки муха, жужжала и жужжала на ухо, не прекращая ни на секунду. Ну, а слышать громкие стоны через стену комнат в отеле, эти охи и ахи, как из дешевого порно, было выше его сил.       Из-за стресса организм Князева начал сбоить по полной. Течки проходили скачками, приходили то раз в три месяца, то раз в две недели. Могли идти день, а могли неделю. Все это сильно мешало подстраиваться под туры, репетиции или же концерты. Его эмоции плющило. Каждую минуту, сменяя друг друга, приходилось давиться валерьянкой или же на крайняк более сильными успокоительными, дабы не придушить кого-нибудь неудачно подвернувшегося под горячую руку.       Врач рекомендовал слезть с подавителей, опасаясь побочек. Но кто такой Князев, чтобы слушать? И увеличил дозу.

***

      Анфиса, оседлав Мишу, наматывала жгут на его бицепс, заученными движениями вкалывая новую дозу героина. В квартире Горшенёвых не было света. Возможно они забыли оплатить, а возможно выбило пробки. Но им было плевать. В героиновом угаре на все было плевать. Голова сама собой опускалась на подушку, теряя последние остатки мыслей. Плевать на воду, что вчера отключили за неуплату, плевать на грязные простыни, плевать на валяющиеся вокруг шприцы.       Мише было хорошо. Мыслей не было. А Фиса приятно насаживалась на член, вздыхая, пытаясь целовать, но промахивалась, утыкаясь изящным носиком в смятую простынь.       — Ах, Мишенька, как же мне хорошо! Я так люблю тебя. Я люблю тебя! Оставайся всегда со мной, Мишечка!       — …       Горшенёв лишь утыкался в костлявый изгиб плеча, стараясь не слишком глубоко вдыхать запах уже гнилой черешни, не удостаивая признание в любви и каплей внимания.       Давно не мог этого сделать. Не хотел и не имел права. Это он был виноват в том, что она сейчас такая, что у неё такой запах и взгляд. Фиска то баба хорошая, без тормозов, но хорошая. А он ее за собой вниз потянул. Миша утопал в жалости ко всем вокруг себя. Жалея самого себя, жалея Анфису, жалея Андрея.       От воспоминаний об Андрее передернуло. Было больно думать о том, что он потерял. И даже не смог понять, что теряет, ослепленный мимолетной любовью к другой. Хотелось сейчас насаживать Андрея на себя, а не толкаться в Фису. Хотелось сжимать его талию, а не Фисы. Целовать его …       Оперевшись о спинку кровати и покрепче перехватив исхудавшие бледные бедра, Горшок начал помогать оседлавшей его девушке, толкая вверх-вниз, выбивая новые стоны и заставляя её кончать.       — Да… Да, да! Ещё, ещё! Пожалуйста, любимый, я так счастлива! Хотела бы я так провести вечность. Только ты и я. Не думай ни о ком, кроме меня. Смотри только на меня …       Горшок давно перестал слушать, отключаясь от реальности, уходя в свой сказочный мир. Там жили все персонажи их песен, от дурака с молнией до старых ведьм. И он с Князем. Вдвоём.       Он так желал попасть в тот мир грез, что продал бы ради этого душу. Но Анфиса особенно громко простонала на ухо и болезненно прошлась алыми коготками по груди, продолжая жужжать о вечной любви, выводя из сказочно-наркотического транса в серую реальность.       Балу прав был. И правда, на муху похожа.       Промежность омеги сжалась, делая движения болезненными. Она снова кончила. А Миша так и не смог. Раньше все хорошо было, шло как по маслу, даже под бешенной дозой получалось кончать. Но последние полгода это удавалось с трудом.       Фиса таскала по всем врачам, шаманам, бабкам и, заслышав отрицательные результаты, кидалась, как кобра на мышей, выпуская маленькие, но смертоносные клычки.       — Ты не волнуйся, щас я сделаю ещё лучше. Ты только не переживай.       — Ёма-ё, Фис… помолчи немного…       Надоедливое жужжание прекратилось, и сознание немного прояснилось. Член опять обхватили, но уже губами, легко заглатывая всю длину. Мозг не переставал подкидывать всё больше образов Князя на коленях во время первого и единственного минета от беты.       Такой образ с расширенными зрачками, блестящими опухшими губами на выебанном лице доставлял садистское удовольствие.       Неожиданно для себя и Анфисы он кончил. Одной рукой сжимая простынь под собой, другой фиксируя голову омеги на члене, максимально погружаясь в податливое горло.       — Андро…       Глаза брюнетки расширились, голова резко прояснилась, будто кипятком ошпарили. Она принялась остервенело вырваться из хватки, отплевываясь и вытирая рот.       — Ч-что? Андрей?! Андрей, блять? Ох уж этот Андрей! Вечно ты над ним трясешься, будто над фарфоровой статуэткой!       — Фис…       — А я что?! Это твой Андрейка тебе героин вкалывает, пока ты от ломки подыхаешь?! Он прыгает, как щенок, перед тобой пытаясь угодить?! Это он твой хуй сосёт ради малейшей похвалы?! Он, я спрашиваю?! — Анфиса все повышала и повышала и без того звонкий голосок, алые губы корчились в неприязненной гримасе, а запах начинал отдавать все больше тухлятиной, нежели черешней. Горшок в своих мыслях, не здесь, мечтал о тишине. Чтоб Фиска не ебала мозги, свалив от него к своему новому хахалю, что подкидывает им бесплатные дозы. А рядом был лишь Ан… — Этот мерзкий бета всего лишь завидует тебе. Он хочет быть таким же, как ты, пытается от тебя избавиться, забрать всю славу и группу себе, а ты, как шавка, вылизываешь ему ноги. А без тебя он ничего не может. Да и ничегошеньки у не…       — Заткнись, я сказал.       Горшенёв не любил пользоваться альфа-голосом, но сейчас он вырвался как чистый рефлекс на слова, что срывались с грязного рта. Никто не смеет унижать Князя при нем. Даже собственная жена.       Период вертолётов от наркотика прошёл. Начали появляться силы, а вместе с ними и непонятное раздражение. Кулаки чесались ударить девушку перед ним, сжать тонкую шею и смотреть, как она беспомощно потухает, переставая мерзко жужжать.       В неведении о мыслях благоверного, омега, поведя носом по воздуху, хитро оскалилась. Заправляя волосы за ухо и вставая в более провокационную позу, подползла ближе к мужу.       — Мишенька… Дорогой, ну прости… погорячилась, малясь. Но ты же знаешь, я хорошо умею заглаживать свою вину.       — Заткнись.       Горшенёва все сильнее раздражала альфу, и, отклонившись от настойчивой руки, которую хотелось переломить как ветку, он перевернулся, стараясь дышать глубже и спокойнее, пытаясь остыть. Миша давно перестал следить за графиком своего гона. Только знал, что его не было уже давно.       Анфиса на четвереньках, словно кошка, переползла вперёд, садясь напротив его лица, приподнимаясь и открывая глазам сочащуюся промежность. Стараясь завлечь таким видом, опуская мягкую грудь вперёд и выставляя зад, рукой начала разминать клитор.       Мише от такой картины стало дурно. Запах гнили резал по глазам, руки сжимались и разжимались, мечтая сломать уже, наконец, её шею, что бы кроме хлюпанья крови не было никаких звуков.       На периферии сознания он уловил протяжный стук в квартиру и звон ключей, но пропустил его, залипая в раздражении на нелюбимых губах с ярко алой помадой и мерзком хлюпанье смазки.       — Черт возьми, Мих, я уж думал, ты помер. Вы че тут устроили? Что за свалка? Где… — Андрей останавливается на полуслове, застыв в оцепенении на лестнице. Фиса, слишком увлекшись дрочкой, не заметила постороннего в квартире, все продолжая теребить клитор, стонами заполняя звенящую тишину.       Андрей. Пришёл. Но эта мысль даже не успела оформиться в мозге, как рядом послышался противный визг, способный выбить стекла.       Жар в животе, внезапно получивший стимул в виде беты, начал распаляться с силой, какую он не чувствовал годами. «Взять, взять, взять» — это все, что осталось в голове. Становится плевать даже на орущую в истерике рядом жену. Спустя столько времени он вновь почувствовал то же, что и при первой встрече с Андреем. Желание обладать.       В подростковые годы он не мог нормально сформировать мысль, ощущая слишком много эмоций сразу, неправильно интерпретируя и запихивая их подальше. Того, что бета состоит в группе, было достаточно. Ведь группа его, а значит, Андрей принадлежит ему. Его миры, мысли, чувства. Он делился всем, удовлетворяя потребность альфы в обладании.       После секс с ним удовлетворял внутреннего альфу в потребности контроля над телом.       Анфиса была фейерверком в его жизни. Красиво взрываясь, разнося все вокруг и ослепляя, но после себя оставляя лишь пепел и ошметки жизни.       Он думал, что любил её. Что она была тем истинным человеком, которого он так ждал. Но, смотря сейчас с высоты прожитых лет, Горшок понимал, что ему просто нравилось смотреть, как она взрывается. И хотелось так же. Так же жить, горя и светясь, так же красиво угаснуть.       Смерть в сиянии софитов — какая красивая сказка. Князь был прав, о том, что смерть всегда уродлива.       Горшок чувствовал, что Анфисы скоро не станет, и это совершенно не похоже на то, что он себе напредставлял. Без света в обрыганой хате, с каждым годом медленно разлагаясь. Мерзко и неприятно.       Резко вскочив на ноги, подгоняемый жаром только начавшегося гона, приправленного дозой наркотика, Миша, не теряя ни секунды, взлетел по лестнице вверх, хватая все еще ошарашенного Князя за руку железной хваткой и утаскивая его в другую комнату.       Зайдя с ноги во вторую дверь, Горшок затолкнул белобрысого, запирая дверь на замок.       Как по команде, Анфиса бешенной собакой полетела за ними. Она продолжала биться непослушным телом, как птица об окно, пытаясь пробиться внутрь. Но сломать советскую, плотную дверь, которую даже топором хрен повредишь, никак не получалось.       — Миша, дорогой! Открой! Что вы там делаете?! Князев, отойди от моего мужа!       Миша вел себя как дикий зверь, медленно подходя, загоняя Князева к столу в углу, коим не пользовались, судя по слою пыли, с самого заселения.       Ноги Андрея дрожали, спина болезненно упиралась в стол. Первым желанием было сбежать, но дверь была заперта. Пока Князь обдумывал пути отхода, с обеих сторон от него в стол уперлись Мишины руки, перекрывая любую возможность побега. Миха и правда был похож на животное, глупое, бессознательное, рычащее на него сверху и остервенело втягивающее запах возбуждения и страха, витающие в воздухе.       Истерика за дверью быстро разгонялась. Крики лишь иногда прерывались жалкими всхлипами. Мишу сейчас интересовал лишь человек напротив него. Волосы, губы, шея — хотелось трогать все, отметив каждый участок, укусив место на загривке.       Князя нервировала вся эта ситуация, особенно каменный бугорок, упирающийся в бедро. Мурашки бежали по рукам от желания и дикого страха. Давно хотелось вновь коснуться Горшенёва. Вот так, чтоб со страстью. Но страх, дикий страх останавливал грезы о том, как было ахуенно с Михой раньше. Сейчас он видел картину полностью и она была совсем не радужной — князевы подавители переставали действовать, а значит нерегулярный цикл в любой момент может подкинул течку. Он чувствовал ее приближение. И запах, прекрасный запах альфы в период гона, подстегивал его состояние. И неимоверно пугал его. Вырваться из горшеневских лап не получалось, кто ж знал, что в человеке, который уже больше года из зависимости вылезти не мог, столько сил.       — Горшок, отпусти. Я не хочу.       — Дюх… Блять, как же мне тебя не хватало. Я так хочу тебя всего. Так сильно хочу, что мне уже все равно на твое «не хочу».       Широкие зрачки пьяно следили за движением кадыка Князева, проводя следом языком по бархатной коже шеи, пробуя на вкус, вспоминая, каково было делать это каждый день. Гон, смешанный с героином, создавал планы на это тело, и в голове Горшка они выглядели все безумнее и безумнее.       За дверью Анфиса лила горькие слезы. Затягивая жгут потуже, нащупывала и приставляла иглу к измученной вене.