Дети Солнца и Луны

Меня разбудил аварийный сигнал трамвая. Резкий гул и яркий красный мигающий свет включенной сирены поднимут даже мёртвого. Вот и я поднялся. За окном были унылые пейзажи поросших мхом курганов и полуразваленных деревянных домов. Я проехал свою остановку. Если трамвай приезжает на конечную станцию, но система датчиков показывает, что в составе ещё остались люди, включается аварийная сигнализация. Если в течение двух с половиной минут пассажир не покидает состав трамвая, трамвайное сообщение прекращается, а на место «аварии» выезжают сотрудники из Центральной Трамвайной Станции (ЦТС), чтобы устранить неполадки. Я с трудом поднялся со своего места и вышел. Мне казалось, что моё тело разваливается под тяжестью головной боли. Я чувствовал себя так, словно я очнулся от какого-то сомнамбулического бреда, но бодрствуя продолжал видеть образы и слышать голоса из сна. Мне отчасти всегда импонировали эти тоскливые места. Когда я был маленьким, здесь было более оживлённо. Я приходил сюда со своей бабушкой, и мы гуляли, любуясь необычными деревьями, которые растут только здесь, подкармливали диких белок и гидрокроликов или ходили на детскую площадку, где я играл с друзьями. Теперь здесь всё совсем по-другому. Площадку демонтировали, моя бабушка больше не может ходить, я и мои друзья выросли, и мы больше не видимся, а некоторые деревья либо покосились, либо были срублены. Разве что белки и гидрокролики всё ещё бегают по окрестностям. Я пошёл в сторону дома. С конечной остановки до моего дома можно дойти минут за двадцать, если идти спокойным шагом. Пока я шёл по маленькой безлюдной улице, я вспомнил, как на одном из буддистских учений Мастер говорил о смерти и непостоянстве: «Всё всегда меняется. Если мы хотим, чтобы всё оставалось знакомым и понятным для нас, то надежды нет: мы обязательно горько разочаруемся. Если мы надеемся, что всё будет так, как мы нафантазировали, то, скорее всего, однажды мы очень расстроимся. Мир меняется каждый день. Пока мы делаем всего-навсего один вдох, кто-то умирает. Мы делаем выдох, и кто-то рождается. Мы замечаем мелкую паузу между выдохом и вдохом и обнаруживаем бесконечную вселенную, которая тоже меняется вместе с нами. Когда кто-то умирает от болезни или старости — это грубое непостоянство. Мы отчётливо видим изменения. Как если бы увидели разбитую чашку. Ещё минуту назад она была у нас в руках, мы ощущали её глиняную пористую структуру, чувствовали, как она поглощает тепло наших рук, и вдруг — бах! — и чашки больше нет. Или, точнее, чашка стала другой, она приобрела другую форму. Просто из-за того, что эта новая чашка — то есть осколки на полу — уже не может выполнять те же функции, что и пять минут назад, мы больше не называем её чашкой, мы говорим, что чашка разбилась, и теперь у нас есть только осколки от неё. Но это не совсем верно. Ведь когда лёд тает, он превращается в воду, а если воду нагреть, она превратится в пар. И лёд, и собственно вода, и пар, — всё это вода в разных своих формах, с разными качествами и свойствами. Но всё равно это вода. Правда также в том, что чашка постепенно подходила к переходу в новое, разбитое состояние. Она менялась от момента к моменту. С каждым нашим выдохом и вдохом эта чашка незаметно для нас менялась. Это тонкое непостоянство. Вы тоже умираете каждый день, каждый час, каждое мгновение. Меняясь от момента к моменту, старое «Я» умирает. Тот мир, который мне был так близок, дружелюбен и знаком, больше не существует. Сегодня я особенно явственно почувствовал, что всё разрушилось. И сейчас я стою на свежих, тлеющих, горячих обломках моего порушенного мира.