Кукловод

Загробная жизнь, оказывается, нереальный тухляк. Приходишь в себя на кладбище на своей собственной могиле, долго осознаешь, какого, собственно, хера с тобой произошло. Видишь свои полупрозрачные руки, охуеваешь, пытаешься потрогать себя за морду, и не можешь. Как будто нет ни морды, ни рук. Доходит долго, как до жирафа: по ходу, я призрак, или что? Пытаешься вспомнить, как помер: в говно был бухой, вроде решил поставиться… или нет? Хрен вспомнишь, бухой же был. Накрывает осознанием не сразу: еб твою мать, я же помер, че делать-то? Представления о жизни и смерти оказались фуфлом, и брошюрку не выдали, как в рехабе: вот по этим шагам пиздуй. Потом, конечно, приходит в голову мысль, как же там все без тебя, надо навестить, надо как-то показать, что вот он я, рядом. Оказывается — теперь ты прикован к кладбищу… кстати, какому? Можешь, так и быть, прогуляться в его пределах, но за невидимую границу и носа не высунешь. Скучно на кладбище, что пиздец. И одиноко. Людей-то, понятно, полно, особенно на собственной могиле, звезда, хуле. Даже немного жалеешь, что похороны свои пропустил. Интересно, как все это было. Хотя, наверно, оно и к лучшему, не хотелось бы видеть, как горюет мама, Оля, Лешка, отец. Сашка еще маленькая, не понимает, поди, ничего. Пацаны… и он. Интересно, он вообще пришел тогда? От одиночества начинаешь говорить с собой вслух. Ну а что — живые тебя не слышат, мертвые молчат себе (скучно-то как, ну хоть один бы под землей шевелился да норовил кого за собой уволочь, как у Андрюхи в стихах), а таких, как ты, и нету вовсе. То ли уникум, то ли просто не видишь никого, потому что у каждого свой персональный ад. Иначе, как адом, это и не назвать. При жизни часто было хуево, так можно было ну на худой конец ширнуться, а для призраков героина, по ходу, нет. Ладно, когда люди днем толпятся у могилы, можно еще как-то развлекаться, участвовать в разговорах, хоть тебя и не слышат. А ночью хоть волком вой. Да и выл, легче не стало. Спать, опять же, не можешь. Но хуже всего — когда приходят они. Рыдаешь, когда узнаешь о смерти отца. Обнимаешь каждого, не чувствуя ничего, руки проходят сквозь их тела. То шепчешь, то кричишь в надежде, что как-то тебя да услышат. Просишь прощения. Говоришь, что скучаешь. Сашка каждый раз подрастает. Памятник какой дурацкий поставили. А вот если бы, как хотел, сожгли и по ветру развеяли, пришлось бы так маяться? Или исчез бы, остался лишь музыкой в песнях? А так — знай себе… не живи, а болтайся тут, е-мое. Может хоть с ума сойти со временем удастся, чтобы не проводить вечность наедине с собой. С самим собой и уживаться-то не удавалось. Особенно… то ли удивительно, то ли обидно — не приходит Андрей. Все побывали не по разу, а его — ни слуху ни духу. Ну как так-то? Вроде ж начали общаться, так чего он? Пиздец, а не человек, второй раз предать умудрился. Уж казалось — не хер собачий все-таки, а друг ему, хоть и бывший, мог бы и навестить. Фаны зато некоторые ходят, как на работу. Песни поют. Бухают понятное дело, поминают. Так обнаружилось, что если через бухло руку просунуть — то стынет. Охуенный контакт с миром живых. Ну, не жалко, водка холодная лучше, чем теплая, хоть летом, хоть зимой. Без любых развлечений слух и зрение развиваются, что пиздец. Слышишь необычные звуки с другой стороны кладбища, пулей туда. Иногда бывает весело, как когда лучший друг покойного ему водку на лицо лил, когда гроб открыли в последний раз, да орал: "Что вы как на похоронах? Васька не хотел бы так похороны отмечать!" В другой раз было противно: могилу еще закопать не успели, а родственники уже принялись морды друг другу бить, деля наследство, один даже в могилу навернулся. Вот и сейчас необычное что-то было. Едва теплится рассвет, ворота кладбища еще закрыты — оно с девяти работать начинает. А звуки такие, будто кто-то через забор лезет. Странно, пьяные компании обычно около полуночи все-таки тусуются, к утру уже по домам расходятся. Да и погода дрянь, накрапывает, чего в такую на кладбище-то лезть. Ну надо сгонять, проверить. А там с забора мужик неловко прыгает. Поскальзывается, понятное дело, чуть не падает во весь рост, а нет, руку только запачкал. Достает какие-то салфетки, руку оттирает, лица не видать — в капюшоне. А и видеть не надо, если б было бьющееся сердце, затанцевало бы пого в грудной клетке, чуя свое, родное. Андрюха, бля. Что ж ты через забор-то в рань такую лезешь, дурак старый? Идет, карту в телефоне открыл, чтоб не потеряться. И все равно пару раз не туда сворачивает. Хоть и идешь с ним рядом, а в нужную сторону толкнуть не можешь. А хорошо было бы выскочить на него с жутким воем откуда-нибудь, вот как привидения в фильмах делали, а потом заговорить с ним. Да ведь без толку, не увидит и не услышит. Ну, дошли, наконец, он перед памятником встает, капюшон с головы тянет. Бровь при виде памятника поднял, правда, но смолчал. — Привет, Мих, — говорит. И молчит дальше, будто ждет ответа. Ну не жалко, чего бы не ответить: — И тебе привет, Андрюха. Что-то он вздрагивает, непонятно. Ну, собрался вроде с духом, продолжает: — Прости, что не приходил. Вроде и дела были, недосуг... а вот честно, знаешь, ссал. По датам важным — на твоих наткнуться, мне-то они не то чтобы не рады, но, знаешь, видно, что просто терпят. А так — фанаты тут у тебя, говорят, как на карауле ежедневно. Одни автографы начнут просить, другие — вопросы задавать, третьи — обвинять… Не удается не вставить ехидное: — За дело обвинять-то! А он будто повторяет за тобой: — Может, и за дело. Все думаю, а если бы я чаще звонил? А если бы мы виделись? А если бы я не ушел? Был бы ты тогда с нами? Как будто не может сказать "жив". — Я раньше, знаешь, скучал. Ну как скучают, когда знаешь, что человек живет себе и у него все хорошо, просто вы не вместе больше. Конечно, тяжело бывало, но как-то привыкаешь. Ну потому что добра желал тебе, что бы там ни было. Да и знание это, что ты где-то там, оно такое. Как будто всегда можно снять трубку и позвонить, даже если ты на хуй пошлешь. А ты и не слал даже, когда созваниваться стали. Вздыхает. — А теперь звонить некуда. Ну разве что как в твоем "звонке"... Бля, Мих, только ты мог додуматься рифмовать "может" на "может" и "привет" на "привет"! Звучит так, будто расплачется. — А теперь кто так будет делать? Сейчас был бы готов тексты на "Бунт" писать и не жужжать… — и замолкает, видно, понимает, что гонит. Опять же, невозможно удержаться: — Да ничего б ты не сделал по-другому. Молчит. — И вот знаешь, реально поменялось все. Долго думал, что же. Но я раньше на сцене стоял, и ты тоже где-то выступал, и мы как бы вместе на сцене были, даже если и не вместе. А теперь я всегда стою один, и тебя нет ни где-то, ни рядом. Накрывает. Попытки обнимать своих живых давно бросил, а тут снова тянешься. И вдруг ощущаешь влажные волосы у щеки, капли дождя под ладонями на куртке, тепло тела. Охуеть. Охуеть. Ни с кем, кроме Князя, так не было. Тот замирает, будто чувствует чего. Прижимаешься ближе к спине, руки крепче сжимаются. Он-то, конечно, это не заметит, а вот сам зато чувствуешь на полную катушку, уж и не помнишь, сколько такого не испытывал. Пиздец. Как теперь быть-то дальше, если Князь больше не придет. — А вот тут стою, на этом кладбище сраном, и ты как будто рядом, — говорит и глаза утирает. Блин, как будто реально чувствует. Не услышит, конечно, но все равно говоришь на ухо, не расцепляя рук: — Андрюх, я рядом. А тот будто отвечает: — Не место тебе тут, Мих. Постоял молча, будто давая себя пообнимать еще немного, капюшон надел, да и направился к выходу, через забор уже решил не лезть, по ходу. Проводить надо. Издалека видишь, что ворота почему-то уже открыты, хотя рабочие часы кладбища еще не начались. То есть даже препирательства со сторожем его не задержат, не дадут тебе еще минутку с ним. Идешь рядом, забросив руку ему на плечи, торопливо рассказываешь ему всю свою загробную жизнь. И сам не замечаешь, как с ним вместе выходишь за пределы кладбища. Ишь, разливается: — У меня продолжается общение с Горшком, он не ушел никуда. Потому что есть сны, есть общение, я ему уже все рассказал. Я ему рассказал, что происходит сейчас, я с ним выхожу на сцену, я по прежнему выхожу на сцену! И эти сны, они, блин, самые реальные из того что мне снится, как будто это реально. И я все время думаю: «блин, сейчас фанаты увидят, ой, че будет» - а потом начинаю думать, а как так получается, что мы опять с Горшком на сцену идем? Как это возможно? Потом думаю «Так, ну такое же бывает!» - то есть сам себе во сне объясняю, что такое бывает. Я еще не удивлюсь, если он мне музло подкинет оттуда, не удивлюсь! Потому что был момент, когда он что-то наигрывал, просто я потом не вспомнил… — И бухло у тебя всегда холодное, скажи им! Не говорит, но как будто слышит и улыбается.