Кукловод

Андрей уселся на свое обычное место в лекционной аудитории. Это было удобное сиденье на галерке у стенки: препод по философии видел плохо, и если одолеет сон, можно было привалиться к стенке и незаметно для него спать. А на первой-то паре спать не грех, а необходимость. Забить было не вариантом: препод собирал списки присутствующих и проверял их в случайном порядке, ставил пятерку автоматом за посещение всех лекций и наличие конспектов. Конспекты Андрей писать, конечно же, не собирался, перед сессией отфоткает у ботанши, которая на него заглядывалась, и перепишет. Андрей приличия ради кинул на стол ручку и тетрадку. Тетрадка у него была одна на все предметы, а еще туда же отправлялись его стихи и рисунки. На прошлой паре по философии он, помирая со скуки, ради разнообразия сменил холст и присоединился к людям, писавшим на парте. Он изобразил очередную вариацию своего Шута и подписал под ним стишок: "Искренне прошу — смейтесь надо мной, Если это вам поможет! Да, я с виду шут, но в душе король И никто, как я не может!" Теперь под его наскальной живописью красовалось: "Стихи топ! Напиши мне в телегу! @g0rsh0k Миха Горшенев ТТ 1-13" Андрей достал телефон. Всяко интереснее переписываться со случайным челом с другого факультета, чем слушать лекцию. Горшок в тот раз не ответил сразу, и Андрею пришлось проскучать всю пару. Потом выяснилось, что он в принципе не способен проснуться раньше полудня, как сам по себе, так и с похмелья. С бодуна он был почти каждое утро, а когда не был, то был все еще пьян. Тем не менее, лютое пьянство Михе функционировать не мешало: он ходил на какие-то пары своего факультета и даже что-то умудрялся сдавать. Правда, за его успехами наполовину стояли его друзья Балу и Поручик — писал Миха просто с чудовищными ошибками, было неясно, как он вообще сдал ЕГЭ. Начерталка ему тоже не давалась, но тут помогал уже Андрей, подсуетившись так, чтобы у них по возможности были одинаковые задания. Постоянное пьянство Михи было легко объяснимо: переехав в Питер из-под Хабаровска, избавившись от казарменной дисциплины отца, он оттягивался за все подростковые годы. Пить ему научиться было негде, по ходу, у него был природный талант. Все деньги он спускал на бухло и помер бы голодной смертью, если б не Андрей, Балу и Поручик. Живя в Питере всю жизнь, они могли подкармливать Миху из родительских холодильников. Да и бабушка у Михи была в Бокситогорске, он иногда ездил к ней разжиться продуктами. Интерес Михи к рисунку и стиху Андрея был сугубо практический: в его группе "Контора" никто не умел писать нормальные тексты. Андрею было влом писать какую-то социальную чепуху по чужим идеям, но он честно попробовал, чтобы закрепить зарождающуюся дружбу. Предсказуемо вышла херня. В конце концов они переделали в песни несколько стихов Андрея. Вышло круто, собрали прилично так лайков в тиктоке. Песни, конечно, не завирусились, но и так было неплохо для первого опыта. Однажды Миха загорелся идеей научить Андрея играть на гитаре. Якобы так ему легче будет писать стихи, сразу держа в уме, что они должны стать песнями. Он приехал со своей старой акустикой, облепленной стикерами, к Андрею, когда предки у того уехали на выходные на дачу, чтобы можно было бухать, не отрываясь от образовательного процесса. Миха честно показал Андрею несколько аккордов, потом, увлекшись, стал просто импровизировать. Андрей смотрел на движения его руки по грифу, полуприкрытые глаза, отстраненное лицо — Михи не было в комнате, он был целиком в мире своей музыки — и впервые в жизни понял, откуда взялся древний стереотип, что девчонки любят гитаристов. Андрей, конечно, девчонкой не был, но чем дольше они общались с Михой, тем яснее он понимал, что на этого конкретного гитариста он запал. Никакого ужаса это у него не вызвало, он давно признал свою бисексуальность: наблюдая в школе за одной парочкой, в которой ему нравилась девушка, он вдруг понял, что и на парня он заглядывается не меньше, и ревнует их друг к другу. С девушками он уже спал, с парнями до сих пор не зашел дальше нескольких поцелуев по пьяни, но предполагал, что когда-нибудь и до секса с ними дойдет. И вот, пожалуйста, краш в Миху. Было неудивительно: Миха сразу показался Андрею красивым. Да и сблизились они чертовски быстро и настолько, что Миха куда больше времени проводил с Андреем, чем с Балу и Поручиком, с которыми он дружил в интернете несколько лет и ради которых и решил поступать в Питере. Через какое-то время Андрей понял, что он в тупике. Он очень дорожил своей новой дружбой и терять ее не хотел, за какие-то считанные месяцы Миха стал ближе, чем кто бы то ни было за всю его жизнь, ближе даже, чем его девушки, в которых он был влюблен. И все-таки его тяготили невысказанные чувства. Может, лучше было признаться? Нет, нихуя. Отношения? Ну будет у него еще кто-нибудь для тела. А для души такого больше не будет. На сей раз они собрались у Поручика. Так как дневные запасы были выпиты и было уже заполночь, в магаз, где алкоголь продавали круглосуточно, отправили Балу с Поручиком как самых обаятельных и привлекательных: продавщица там соглашалась совершить акт нелегальной продажи далеко не для всех, и Миху терпеть не могла. Миха с Андреем вышли на балкон. Всякие испарители и айкосы они оба не любили, по старинке предпочитали сигареты. Андрей высунулся с балкона, стараясь дымить на улице. Краем глаза он заметил, что Миха достал телефон. Через какое-то время Андрей осознал, что Миха не курит вместе с ним. Он повернулся. Тот стоял, наведя на Андрея камеру. — Ты что, фоткаешь, что ли? — Угу, — сознался Миха. — Ты сейчас такой красивый, пиздец. Тут же он решил исправиться: — То есть ты всегда красивый. Да неужели. Андрей сделал затяжку покрепче, собираясь с духом, и сказал: — Ты мне нравишься. Миха выглядел ошарашенным. Как часто бывало в таких случаях, он широко распахнул глаза и приоткрыл рот, и Андрей понял, что поделать с собой он больше ничего не может: — Я очень хочу тебя поцеловать. Можно? Миха отвис, угукнул и почему-то зажмурился. Андрей пристроил сигарету на край пепельницы, подошел к нему, потянул к себе за талию и накрыл Михин рот своим. И это было куда охуеннее, чем в его фантазиях. Они целовались почти целомудренно, легко касаясь губ друг друга. Андрей втянул в рот Михину нижнюю губу, прикусил. Тот издал беспомощный звук, открыл рот, и Андрей скользнул в него, для начала проводя языком по обломкам его зубов — ему всегда было интересно, как они ощущаются. Потом он коснулся языком Михиного, тот ответил. Медленный томный поцелуй захватил обоих. Миха закинул руки на плечи Андрею, тот прижал его еще ближе. Целовались, покуда хватало воздуха, и снова припадали друг к другу, будто поцелуи так же жизненно важны, как и дыхание. О намерении покурить они, конечно, и думать забыли, сигарета, пристроенная на пепельницу, догорела до фильтра. Сперва они неспешно пробовали друг друга на вкус, наслаждаясь ощущениями, но долго так длиться не могло: дорвавшись, Андрей хотел большего, да и Миха, видимо, был не против. Поцелуи стали страстными, руки Андрея гладили спину Михи, а тот вплел пальцы в волосы Андрея, время от времени тянул за волосы. У Андрея даже привстал, и в голову закралась мысль: не зайти ли дальше. Все же ему хватило благоразумия, чтобы вспомнить, что наедине они лишь ненадолго и что Миха, скорее всего, не готов к такому. Время пролетело незаметно, в квартиру ввалились Пор с Балу, и пришлось оторваться друг от друга. Раскрасневшиеся лица и зацелованные губы палили на раз-два. Пацаны, к их чести, притворились, что ничего не заметили, и даже когда они все нажрались еще сильнее, не отпускали никаких комментариев. Друзья приняли их отношения с удивительной легкостью. Андрей был уверен, что обязательно столкнется либо с Михиной внутренней гомофобией ("пидоры" для того было не только ругательством, но и определением гомосексуальности), либо расчехлятся Пор или Балу. Андрей однажды не выдержал, спросил у Балу (тот казался ему ближе к Мишке, и из-за этого говорить с ним было почему-то проще). — Я тебе потом видосов покидаю, как вы друг с другом себя ведете. Все очевидно было. Жалко, с Пором на деньги не поспорил, — ответил тот. Обещание он сдержал. Андрей посмотрел видео, и ему тоже стало все очевидно, а еще чертовски хорошо от осознания, что, похоже, чувства не только взаимны, но и нравится он Михе настолько же, насколько тот нравится ему. Андрей даже рискнул бы назвать это чувство любовью. В универе они себе особо ничего не позволяли, чтобы не спалиться. Все-таки жили они в России с новыми охуительными законами, рисковать не стоило. Но однажды после пары, на которой оба ожесточенно спорили в телеграме из-за текста последней песни (Миха считал, что он абсолютно не подходит), Миха поймал его в коридоре. Он был взмокший, явно бежал с другого конца универа. — В туалет, ладно? — попросил он. Андрей удивился, но отправился за ним. Миха отвел его на последний этаж одного из крыльев здания, где располагалась крошечная кафедра на полтора препода и десяток студентов. Туалет там был почти всегда свободен. Миха втолкнул Андрея внутрь, запер дверь изнутри, прижал его к стене, стал целовать, а потом прижался губами к уху Андрея и зашептал: — Я люблю тебя. Блядь, как же я тебя люблю. И снова целовал, не давая даже сказать "я тоже". Андрей признался совсем иначе: его родители вернулись в квартиру не в воскресенье, а в субботу вечером, и застали Андрея с Михой целующимися на кухне. Андрей пытался приготовить ужин, чистил картошку, но Миха, сидевший до того на табуретке, подошел к нему сзади, обнял за талию, положил голову на плечо и сказал: — Хозяюшка моя, — и после этого они отвлеклись так сильно, что не услышали звук ключей в замке. — Мам, пап, — сказал Андрей, храбро выступая вперед и закрывая собой Миху, — вы уже знаете, что это Миша. Я его люблю. И снова им повезло. Отец Андрея, может, что и высказал бы, но мать явно запретила ему. Они отделались лишь жутко кринжовой лекцией о предохранении от Андреевой мамы. — Да ты особо не радуйся, — мрачно пророчил Миха. — Если мои узнают, батя меня убьет. — Ну как он узнает, если ты ему не расскажешь? — воззвал к логике Андрей. Но было поздно, Миха уже загнался: — Слушай, а вот тема такая… вот как тебе быть педиком? Никогда не думал, что ты извращенец? Вот когда… — Охуенно же ты о нас думаешь, — перебил его Андрей. — Мне похуй, что там между ног. Если я люблю человека, то я люблю человека. Он немного подумал и добавил: — Мудрость волка, ауф. Миха хохотнул, но шуточки было недостаточно, чтобы развеять его уныние. — Ну я вот не понимаю, как, блин. То есть ну как сказать-то… — Да какая разница, как сказать! — вспылил Андрей. — Я тебя люблю, ты меня вроде бы тоже, какая, нахуй, разница, что там как называется? Педики, хуедики… Или ты думаешь, что теперь как Андрей Петров себя вести надо? Или на мужиков теперь заглядываться надо? Или гей-порно смотреть? Так вот, блин, не надо! Что хочешь делай, никто тебя, кроме государства, не принуждает ни к чему! — Ну что ты орешь, — тихо сказал Миха, и Андрей тут же сдулся: — Извини. Ну просто, Миш, ну какая разница. Разве любовь — извращение? Ты же не принуждаешь никого ни к чему, значит, всё нормально. Миха вздохнул. — Тяжело тебе со мной, да? — Охуенно мне с тобой, Мих, — сказал Андрей без всякого сарказма. Даже со всеми Михиными загонами было охуенно, другого он и не желал. Долгое время они ограничивались только поцелуями. Даже если Андрей был прижат вплотную к Михе и чувствовал сквозь штаны его стояк, он ничего не делал, потому что Миха никак не давал понять, что он готов, что он хотел бы зайти дальше. Проявлять слишком много инициативы Андрей опасался, он не хотел напугать Миху с этими его терзаниями насчёт ориентации. Андрей на всякий случай попробовал рассказать ему про демисексуальность, но, похоже, запутал ещё сильнее. На одной из вписок Андрей, устав от собеседника, который втирал ему что-то за лор Варкрафта, поискал глазами Миху в надежде, что тот его спасет. Миха нашёлся на диване рядом с какой-то девчонкой. Выглядел он растерянно. Андрей, совсем отвлекшись от нудежа про Альянс, прислушался: Миха был объектом агрессивных подкатов. Андрей одновременно испытал и приступ жгучей ревности, и желание спасти Миху из этой неловкой ситуации. Он подошёл, встал за спиной у девчонки, предложил: — Горшок, пойдем, обкашляем один вопросик? — и скорчил вопросительную гримасу. Миха с видимым облегчением тут же вскочил на ноги: — Прости, малыш, дела, — сказал он девчонке и пошёл за Андреем. Тот подошёл сперва к туалету. Там явно кто-то трахался. Андрей нарочно постучал в дверь: санузел был совмещённый, и занимать его таким образом было свинством. Тогда он пошёл к комнате друга хозяина вписки. Тот отсутствовал, но заходить туда всё равно было категорически запрещено. Но если бы запрет был реальным, разве дверь не была бы заперта? Поэтому Андрей втолкнул Миху внутрь, нашарил выключатель, щелкнул им, зажигая свет, и закрыл дверь на прикрученный изнутри шпингалет. Стало понятно, почему дверь не была закрыта — по ходу, замок был сломан. Ну и не насрать ли? Андрей немного постоял лицом к двери, стараясь дышать размеренно, чтобы успокоиться и не накидываться на Миху со сценой ревности. На его плечо легла тяжёлая Михина ладонь. — Дюш, ты чего? — спросил Миха, подходя вплотную и легонько целуя в затылок. Андрей наконец нашёл в себе достаточно сил обернуться. Он хотел что-нибудь соврать, но, увидев беспокойство на лице Михи, решил все-таки сказать правду: — Я пиздец как ревную. И боялся, что тебя сейчас она трахаться потащит, а ты согласишься. Потому что ты решил, что не педик, или что ты там думаешь об этом всём сейчас… Миха обхватил его лицо ладонями, чмокнул в лоб, в морщинку между хмуро сведёнными бровями, в кончик носа, и отстранился. — Не хочу я ни с какой девчонкой. Хочу с тобой, — сказал он и покраснел ушами. — А можно? — спросил Андрей, не веря своим ушам. Вроде не его день рождения, не новый год, так за что же ему такой охуенный подарок, как Миха? — Я всё ждал, когда ты… ну это… — Сейчас, — сказал Андрей и поцеловал его. Миха немедленно прижал его к двери, наваливаясь на него и целуя в ответ. Андрей обхватил его за талию, потянул футболку вверх и кончиками пальцев провёл по коже над поясом джинсов. Тот подался бёдрами навстречу Андрею. — Так бесит, что ты её назвал "малыш", — зашептал он Михе в губы. — Ну что ты, малыш, теперь только тебя так… — откликнулся Миха. Андрей снова поцеловал его. Как же заводило это хриплое "малыш". Он прижал Миху к себе крепче и наконец позволил себе потереться об него полувставшим членом. Миха тут же ответил тем же самым, и Андрей с трудом сдержал стон. Возбуждало, что Михе всё это тоже нравится, что он хочет ещё. Джинсы мешали ему чувствовать все это как следует, хоть спортивки носи. Он слегка отодвинул Миху, просунул между ними руки, принялся расстегивать на нем его проклятый неудобный ремень с огромной бляхой и пуговицу. В дверь застучали. — Я кому, бля, говорил в комнату не заходить! — орал хозяин вписки. — Да че ты разманделся, мы тут музыку обсуждаем, ё-моё! — недрогнувшим голосом заорал Миха в ответ, лихорадочно застегивая ремень. Андрей оглядел его, застегнул ему ширинку и открыл дверь. — А другого места обсудить не нашлось? — продолжил орать хозяин. — Тут, блядь, вообще-то целая квартира! — Да просто неохота при долбоебах о серьёзном говорить, — выплюнул Миха ему в лицо. — Князь, пошли до магаза сгоняем, заебало уже вискарь с вишнёвым соком хлестать. Пока они ждали лифт, Андрей, воровато оглядевшись, зацепил мизинцем мизинец Михи. — Андрей, мы на пару часов, — сказала мама. Обычно она добавляла что-нибудь типа "веди себя хорошо", но на кровати Андрея сидел Миха с гитарой и изо всех сил пытался придать себе невинный вид. Сам Андрей сидел напротив с телефоном за штативом и кольцевой лампой — они пытались снять очередное видео для тиктока. Мама с папой собирались в гости к каким-то друзьям. Андрей и не подозревал об их планах, и Миху звал без всякой задней мысли. Но после такой новости думать о хорошем поведении стало решительно невозможно. Дверь хлопнула, ключ провернулся в замке. Миха хотел было встать с кровати, но Андрей остановил его: — Погоди. Сейчас они сядут в машину и уедут. Он выключил люстру. В комнате осталась светиться только кольцевая лампа. Он подошёл к окну, отодвинул штору, посмотрел вниз. Миха подошёл к нему сзади, обнял, положил голову на плечо. Из подъезда вышли родители. Отец завёл мотор и принялся чистить машину. Андрей аж начал притопывать ногой от нетерпения. Вот сейчас ещё окажется, что родители как всегда что-то забыли. На удивление, на сей раз этого не произошло, машина стала разворачиваться и через минуту выехала со двора. Андрей моментально развернулся, потянул Миху на себя, болезненно ударился губами о собственные зубы, запоздало открыл рот. Миха ворвался в него языком, и одновременно с этим Андрей задрал на нем водолазку, с силой провел по спине вверх и вниз от лопаток до поясницы, потом оставил одну ладонь на спине, другую положил Михе на грудь, обвел большим пальцем сосок. Миха подался бедрами навстречу Андрею раз, другой, третий. Чертовы джинсы опять были между ними, жесткая ткань мешала. Андрей отпустил Миху и во второй раз в жизни проклял Михин ремень, который, вообще-то, в другое время находил довольно крутым. Расправился с ним он на удивление быстро, вжикнул молнией, потянул джинсы вниз. Они сидели свободно и оттого соскользнули легко. Миха носил, наверное, самое антисексуальное бельё в мире — какие-то дедовские семейники, — но Андрею было наплевать. Он стиснул Михин член через ткань. Тот всхлипнул в поцелуй и принялся, путаясь в пальцах, расстегивать джинсы на Андрее. — Помочь? — спросил Андрей. — Да, малыш, — ответил ему Миха, и Андрей, чувствуя, что ебанется, если не прижмется к нему прямо сейчас, в рекордные сроки стащил штаны с бельём прямо до колен, а потом раздел и Миху. — Ты как? — спросил он, чувствуя ответственность за Миху и боясь сделать что-то лишнее. — Давай уже, — прошептал Миха ему в рот. Андрей облизал ладонь и взялся за Михин член, смачивая его слюной. Миха вцепился ему в плечи, выдохнул ему в шею короткий тихий стон, толкнулся в кулак раз, другой. Андрей старался двигать рукой ему навстречу. — Потрогай меня тоже, — попросил он. — Хорошо, малыш, — согласился Миха, отпустил руку Андрея, сплюнул себе в ладонь. — Ты бы знал, как меня заводит это твое… — пробормотал Андрей, двигая рукой интенсивнее. — Я знаю, малыш, — шепнул ему на ухо Миха и взялся за его член. Это не было первым сексуальным опытом Андрея, но у него аж ноги подкосились от острого удовольствия. Это был Миха, это был первый раз, когда они перешли к чему-то серьезному, и с ним, как и раньше, было охуеннее, чем в любых фантазиях. Пусть они зашли не особо далеко, это все равно было лучше, чем любой предыдущий опыт Андрея. Может, он был ближе к негетеро-части шкалы Кинси. Может, он просто был Михосексуал. Сперва они просто дрочили друг другу, потом Андрей, добавив еще слюны, попытался обхватить оба члена. Миха помог. Сплетаясь пальцами, они двигались навстречу друг другу. Стоя это делать было не очень удобно, так что в конце концов они вернули руки в прежнее положение. Миха, кажется, был из тех людей, которые громко ведут себя в постели: он пытался сдерживаться, и все равно тихо стонал Андрею в плечо. Как же Андрей любил его голос. Иногда ему казалось, что он мог бы кончить лишь от того, что Миха будет хрипло шептать ему в ухо вообще что угодно, хоть ГОСТ на резьбовые соединения. И все же, несмотря на предельное, выжигающее Андреевы мозги возбуждение, Миха кончил первым, запрокинув голову. Свет кольцевой лампы обрисовал его профиль, и Андрею это показалось самой красивой картиной, что он видел в жизни. Этого было достаточно, чтобы кончить вслед за Михой, тесно прижав его к себе. Ноги не держали. Но Андрей нашел в себе немного сил и благоразумия, чтобы дойти до ванной за упаковкой с влажными салфетками. Он вытерся сам и кинул пачкой в Миху. Хотелось вытереть его самому, но он боялся, что тогда они пойдут на второй круг, а мама хоть и не потребовала вести себя прилично, но определенно подразумевала, что не готова, вернувшись домой, застать сына трахающимся. На втором курсе им разрешили пользоваться актовым залом, если они найдут время между КВНщиками и самодеятельностью. Выходило очень мало часов, но все же было лучше, чем ничего. Чаще они репали у кого-нибудь на квартире, когда родителей не было дома, или у Михи в общаге, везде вызывая всеобщую ненависть. С барабанами, конечно, была проблема, с ними они могли играть только у Поручика дома или в актовом зале. Они даже думали арендовать нормальную репточку, но пока не складывалось, удобное для всех время не находилось из-за разного расписания. Впрочем, они и так звучали приемлемо. Они даже начали договариваться насчет выступления на Татьянином дне или по еще какому-нибудь торжественному поводу. Еще к ним присоединился гитарист Яша, первокурсник, который воображал, что вывел музыку группы на совершенно новый уровень. Это, конечно, была полная чушь. Но благодаря этому Миха смог наконец отложить гитару и полностью погрузиться в свой сценический образ — Горшка. Зрелище завораживало Андрея каждый раз. Он даже придумал для Горшка грим и прическу. Михе очень понравилось, остальная группа одобрила, ну а Андрей почувствовал, что создал монстра — и ему ужасно хотелось отправиться с этим монстром куда-нибудь в место поукромнее, чтобы заняться с ним сексом. — В блоке завтра никого не будет, — сказал Миха после репетиции. — Я пас, — сразу отреагировал Балу. — Я планирую все выходные провести со своей девушкой. И не надо на меня так смотреть, Гаврила, не всем так везет, как тебе. Балу упорно продолжал звать Миху по старому сетевому нику, хотя тот довольно давно сменил его везде на "Горшок". — Как ему везет? — заинтересовался Яша, который об отношениях Андрея с Михой не подозревал, и просвещать его никто не спешил. — У него ж никого нет, кроме его гитары. — У него большая и чистая любовь, — ответил Балу, делая паузу отчасти ради театрального эффекта, а отчасти — чтобы подъебать Андрея с Михой, — к музыке! Тебе, ремесленнику от гитары, не понять. — Нахуй пошел, — ответил Яха. — Ну тогда я тоже пас, — быстро сориентировался Поручик. — Наконец-то в данжи нормально схожу. — Задрот, — констатировал Миха. — Я тоже не смогу, — присоединился Яша. Балу беззвучно произнес за его спиной: "Да тебя никто и не звал". Андрей с трудом сдержал смешок, а Миха, наоборот, нахмурился. — Я приду, — вызвался Андрей. — Да кто бы сомневался, — усмехнулся Поручик. — Бесит, бля, — выругался Миха, когда все, кроме них с Андреем, разошлись. — Что бесит? — уточнил Андрей, собирая листочки с текстами, с которых пел Миха, обратно в свою тетрадь. — Да с Яхой как себя ведут. Какая-то школьная травля, е-мое. — Ну вел бы он себя нормально, и никто б ему слова не сказал, — пожал плечами Андрей. — Ага, все, кто травит, так говорят, — проворчал Миха. Андрей подошел к нему, обнял за плечи: — У тебя проблемы были в школе, да? — Ну а где ты, думаешь, я зубы потерял? На боксе? Да я туда ходил меньше недели. Он немного помолчал, потом продолжил: — Да я и не из-за себя. Просто это какое-то говно, все на одного, за дурачка его держат, — и резко сменил тему, пока Андрей не стал его расспрашивать, — Так ты к скольки придешь? Мне еще у коменды пропуск делать. — Как проснешься, — улыбнулся Андрей. Он бы и с раннего утра приехал, но Миха так и не стал жаворонком за прошедший год. — Тогда к двум давай. Андрей приехал к половине второго и в оставшиеся полчаса на нервах прошелся пару раз вокруг общаги. Приехал он заранее нарочно, чтобы морально подготовиться: после возвращения Михи из дома с летних каникул дальше поцелуев они не заходили. Между тем Андрей все лето думал, что колпаком потечет без Михи. Разок он даже попросил прислать дикпик. Сделал он это полушутя, так что Миха намек не понял, и Андрею пришлось обходиться собственными воспоминаниями и фантазиями. На сей раз он был настроен серьезно: они проведут вместе много времени, и большую его часть, по плану Андрея, они должны были провести в постели, а не занимаясь творчеством. Он даже купил смазку — она точно бы пригодилась, — и презервативы, просто на всякий случай. Миха спустился вниз, провел его через охрану. Они поднялись к нему на этаж на дребезжащем общажном лифте, долго шли по коридору — Михина комната была чуть ли не в противоположном конце корпуса. Общага была построена где-то в восьмидесятых, делилась на блоки. В каждом было по две комнаты на два человека, общие душ и туалет. Все три соседа Михи редко сваливали одновременно, и когда такое случалось, группа обычно собиралась порепать. Но не в этот раз. Андрей подозревал, что Пор с Балу заметили, что у него скоро яйца лопнут, и решили ему помочь. Обе комнаты блока изначально были до половины выкрашены в ярко-зеленый, до ужаса напоминая подъезд. Вместо нормальных кроватей в Михиной комнате была двухъярусная. У пацанов из соседней комнаты при этом царило какое-то подобие уюта: стены они перекрасили, кровать заменили на две односпальных, даже посуда у них была не какая попало, а аккуратные белые тарелочки из Икеи. У Михи же функцию уюта в комнате исполняли два плаката на стене у его спального места — The Cure и The Exploited, и криво намалеванный между ними знак анархии. У его соседа, занимавшего верхнюю часть кровати, и того не было. Покрывал у обоих спальных мест, похоже, в принципе не существовало. Едва за ними закрылась дверь, Андрей потянулся к Михе за поцелуем. Тот почему-то отстранился. Андрей растерялся, разулся, кинул у кровати свой рюкзак, отошел, сел на стул. Миха уселся на свою кровать и уставился в точку на полу около своих тапок. — Мих, ты чего? — спросил Андрей. Миха пожал плечами и как-то съежился. — Я что-то сделал не так? Ты больше не хочешь? — Андрею хотелось начать орать: "Я ждал тебя все лето, а ты меня динамишь!" — но он, в конце концов, был разумным молодым человеком двадцати лет от роду, который строит свои отношения на взаимопонимании и проблемы с партнером проговаривает. Миха, правда, не отвечал, и Андрей чувствовал, что с каждой секундой он все дальше от этого образа зрелого партнера. — Мы хотя бы еще вместе? — спросил он, за эту минуту пройдя путь от нетерпения до отчаяния. Миха кивнул, и Андрей решился подсесть к нему на кровать. — Ну Миш, ну посмотри на меня, — позвал он, осторожно касаясь его колена. Миха не ответил, и тогда Андрей решился. В конце концов, он не будет ничего делать против Михиного желания, но хотя бы разговорить-то его он может? Он положил ладонь Михе на щеку, надавил, заставляя развернуть голову к себе. — Мих, я понятия не имею, что сейчас случилось, и не догадаюсь, если ты не скажешь. — Да я с отцом как-то нечаянно поговорил, — угрюмо сказал Миха. — Он про этот закон о пропаганде вещал. Как, мол, хорошо, педиков в тюрьму сажать. — И что? — не понял Андрей. — Ты же до меня с девушками встречался? — спросил Миха. До Андрея начало доходить: — Ты думаешь, это я из-за тебя стал педиком? — он специально выделил слово "педик" интонацией, чтобы оно звучало как можно более пренебрежительно. — Мих, ты там ебанулся в своем Хабаровске? Я до тебя и на парней иногда заглядывался… У Михи в глазах зажегся ревнивый огонек, и Андрей поторопился пояснить: — Тихо, тихо, я просто пару раз по пьяни целовался, еще когда в школе учился, ничего не было! Звучало это как тупая отмазка, и он постарался быть более честным: — Мих, никого, кроме тебя. Все лето только о тебе и думал. Даже думал, может, вирт тебе предложить, но подумал, что кто-то из твоих спалить может. Ну что ты, — он скопировал Михино словечко, которое так его заводило, — малыш? — Бля, это реально работает, — признался Миха. Андрей сдвинул ладонь ему на затылок, потянул его на себя и поцеловал. Миха отвечал, позволяя вести. Андрей полез рукой ему под футболку, провел рукой по животу — Миха на родительских харчах набрал несколько кило и перестал быть похожим на скелет. Андрею, в принципе, нравилось и так, и так. Миха позволял трогать себя, позволял целовать себя, но сам инициативы почему-то не проявлял. Андрей несколько раз заглядывал ему в лицо, спрашивая взглядом, все ли в порядке. Миха прикрывал глаза и кивал. Это было ужасно горячо, и Андрей продолжал целовать его, заводясь все сильнее. Миха постепенно переставал отмораживаться, выгибался навстречу ласкам, положил руку на его бедро, сжимая. Андрей переместил руку ему на ширинку. У Михи уже был крепкий стояк. Андрей почувствовал облегчение: ему казалось, что он чуть ли не принуждает Миху, а тот, получается, просто загрузился и от этого зажался. — Миш, хочу тебя очень, — зашептал он Михе на ухо, — можно тебя раздеть? Все-таки Миху не меньше, чем Андрея, заводил голос — он шумно выдохнул, кивнул, помог стащить с себя футболку и принялся расстегивать свои штаны. К счастью, хоть на этот раз он не надел свой ремень с пряжкой. Андрей встал с кровати, быстро снял футболку. Миха приподнял бедра, Андрей стянул с него джинсы, снял свои, избавился от носков. Миха не изменял своему выбору белья — все те же олдскульные семейники. Возможно, он был единственным человеком младше сорока, который до сих пор их носил. И все же в этом что-то было. Андрей решил, что потом он обязательно подробно исследует преимущества семейников, например, возможность просунуть под них руку, как под юбку. Но это были грандиозные планы на будущее, а пока Андрей разделся до трусов, мягко толкнул Миху в плечо: — Ложись. Тот забрался на кровать, лег, поерзал, устраиваясь удобнее на подушке, и протянул раскрытые руки навстречу Андрею. Андрей залип на секунду, любуясь. Он переплел пальцы с Михиными, потом отпустил. Миха согнул ноги в коленях, давая Андрею достаточно места на матрасе. Тот так и поступил, однако сидеть на пионерском расстоянии не собирался. Он положил ладони Михе на колени, развел их, провел ладонями по внутренней стороне бедер до паха, сжал крепче. Потом он отпустил Миху, подвинулся к нему, садясь на колени между его раздвинутых ног, наклонился вперед, оперся на руки, расставив их по обе стороны Михиной головы. Он хотел было опуститься на Миху и поцеловать его, как вдруг увидел, что Миха отворачивается, смотрит куда-то поверх его плеча. Андрей оглянулся. Миха пялился на плакат Кьюр. Boys don't cry. Опять все шло куда-то не туда. Андрей взял его за подбородок, развернул его лицо к себе, сказал: — На меня смотри! Он надеялся, что не звучал слишком жестко. Он не злился — он просто хотел дать понять Михе, что стесняться нечего, что он тут для него. Миха послушно посмотрел на него, и Андрей утонул в его взгляде. До чего же красивые у Михи были глаза. Он отпустил Михин подбородок лишь для того, чтобы лечь сверху, просунуть Михе руки под лопатки и вовлечь в поцелуй. На этот раз Миха ответил с жаром, будто его завел недавний полуприказ. Он вскинул бедра, стараясь прижаться к животу Андрея, тот подался навстречу. Член Андрея проехался вдоль Михиного, и тот застонал Андрею в рот. — Мишка, я так скучал. Так хотел тебя, до смерти просто, — шептал Андрей Михе, покрывая его лицо легкими поцелуями в лоб, уголок губ, бровь, скулу, щеку, и снова целовал в губы, глубоко, сильно. Они терлись друг о друга через ткань, и это было еще одной досадной преградой. Андрей отодвинулся, стянул с Михи трусы, бросил рядом на кровать, быстро снял и свои. Миха попытался было сдвинуть ноги, Андрей шлепнул его по бедру, заставляя раздвинуть их снова. Андрей замер, пожирая Миху взглядом. Он старался запомнить все: помутившийся взгляд, трепещущие ресницы, полуоткрытый рот, руки, вцепившиеся в простыню, грудь, вздымащуюся и опускающуюся от частого дыхания, раздвинутые острые колени, стоящий член, прижатый к животу, в окружении темных волос, поджавшиеся яйца, и чуть ниже… Андрей поспешно отвел взгляд, иначе, ему казалось, он просто самовоспламенится от возбуждения. По-видимому, теперь ему придется дрочить на это воспоминание весь остаток жизни. Он поцеловал Миху в коленку, нагнулся вбок, подцепил свой рюкзак и достал оттуда баночку смазки. Лучше бы, конечно, он нашел что-то в тюбике: ему потребовалось несколько нажатий, чтобы выдавить нужное количество из банки с дозатором, и это было мучительным промедлением. Смазки он специально набрал побольше, и этой скользкой ладонью, сложенной лодочкой, он накрыл Михин член. Тот поддал бедрами, член легко проехался по ладони и пальцам Андрея, и так же легко проскользнул обратно. Большая часть смазки осталась на Михе. Остальную Андрей растер по своему стояку, вновь наклонился над Михой, направил рукой свой член. Он провел по промежности и ниже, слегка мазнув головкой по входу, и закусил губу от желания двинуть бёдрами, чтобы хоть чуть-чуть погрузиться внутрь. Миха вздрогнул, и Андрей успокаивающе погладил его по бедру. Потом он навалился сверху, опускаясь на локти, и их члены прижались друг к другу. Андрей двинул бёдрами: смазки было достаточно, можно было двигаться кожа к коже. Андрей прижался крепче, задвигал бёдрами. При каждом движении его член проезжался по животу Михи, по его стояку, и встречал ответное движение навстречу. И это было охуенно: тереться о Миху, лежащего под ним, возможно это было лучшим из всего, что Андрей до сих пор чувствовал. В паху нарастало тяжёлое возбуждение, периферическое зрение будто отключилось, все, что он мог видеть — лицо постанывающего Михи, как он то жмурился от наслаждения, то, наоборот, распахивал глаза, обводил пересохшие губы языком. Андрей целовал его и снова отстранялся, чтобы запомнить Михино лицо, искажённое возбуждением, на весь остаток жизни. Миха раздвинул ноги шире, закинул их Андрею на пояс, скрещивая, надавил, прижимая ещё ближе. Андрей раньше был довольно тихим в сексе — он всегда занимался им где-то, где звуки могут услышать люди, которым совершенно не нужно было знать о половой жизни Андрея. Но тут и у него вырвался стон, и он хотел бы и дальше не сдерживаться, слишком уж охуенно было. Его останавливали только картонные стены общаги. Миха же, наоборот, ни в чем себе не отказывал, его стоны становились всё громче. В стенку застучали: — Заткнись, пидарас! — Нахуй пошли, — рявкнул Миха. Андрей двинул бёдрами как-то особенно удачно, и Миха снова застонал, будто назло соседям за стенкой. Брошенное соседями "пидарас" его ни капли не волновало, по крайней мере, сейчас. Соседи принялись колотить уже в дверь блока (два куска оргалита с какой-то хлипкой прокладкой, вынести её можно было в момент), и пришлось все-таки стать потише. Миха так и не смог заткнуться, но теперь его слышал лишь Андрей, его тихие подавленные стоны, шёпот: — Да… пожалуйста… ещё… От этого крышу рвало, Андрей двигался быстрее и быстрее. Миха кончил первым, издав последний, протяжный и громкий, стон. В стену снова что-то тяжело бухнуло, но Андрей едва заметил, находясь на краю оргазма. Буквально через несколько секунд его вышвырнуло за грань наслаждения, он уткнулся в плечо Михи лицом, давя стон, и бессильно обмяк на нём, тяжело дыша. Чуть отдохнув, он приподнялся, заглянул Михе в лицо. Тот лежал с закрытыми глазами и старался глубоко дышать. Андрей загляделся на его лицо, на дрожащие ресницы. Не запачканной смазке рукой он провёл по Михиной щеке. Тот открыл глаза. У Андрея аж дух перехватывало, настолько потный, растрепанный Миха был красив в этот момент. Ему хотелось сказать что-то, чтобы выразить нежность, переполнявшую его в этот момент, но слов не хватало. О своих чувствах он смог бы рассказать только в десятках песен о любви, которые Миха обязательно назвал бы сопливыми балладами. Вместо слов Андрей поцеловал его. Миха ответил на поцелуй, убрал ноги с поясницы Андрея и мягко перекатился с ним набок, прижимая спиной к стене. Он подобрал свои семейники, вытер ими смазку и сперму с тел. Пока хлопковая ткань осторожно протирала пах, Андрей почувствовал, что ему надо совсем немного, чтобы завестись снова. Миха бросил испачканные трусы на пол, переплёл ноги с ногами Андрея. Они немного полежали в обнимку, и потом Миха, прижавшись лбом к его лбу, спросил: — Хочешь ещё? Конечно, Андрей хотел.