Кукловод

В Круг Магов Андрей попал аж в семнадцать лет. И из-за чего? Из-за полной ерунды! Он просто не сошёлся во мнениях с односельчанином по поводу его невесты. Какой-то доброхот наплел жениху, что Андрей очень уж крепко дружит с его суженой, и несчастный рогоносец решил проучить Андрея: собрал несколько друзей, подстерег вечером на краю села. Тогда и проявилась магия Андрея: стихийный всплеск вырубил и раскидал здоровых парней. И всё бы ничего, только один из них остался в сознании, и немедленно доложил, куда следует. За ним, конечно же, прислали Старшего Чародея Круга в сопровождении двух храмовников. Мага звали Гаккель. Имя храмовника постарше Андрей не запомнил: маг обращался к нему "сэр", второй храмовник называл его "капрал". А вот имя второго храмовника, Михаила, Андрей запомнил отлично. Тот был совсем пацаном, не старше Андрея, и конвой мага в башню Круга был одним из первых его заданий. Особой верой в Создателя и Андрасте он не отличался, и было непонятно, как он вообще оказался в Ордене. Однажды они разговорились, и Михаил проболтался, что ему всегда хотелось стать бардом и путешествовать по миру с одной лишь лютней. Но его отец был храмовником, хоть тем и не рекомендовалось заводить детей, и, к сожалению, проявлял пристальное внимание к судьбе сына. Это было удивительное совпадение: Андрей тоже любил играть, и даже кое-какие песни сам написал. На том они и сошлись, и храмовник Михаил быстро превратился для него в дружбана Миху. В башне Круга делать было ну абсолютно нечего. Вообще. Совсем. Другие, должно быть, по натуре своей были предрасположены к чтению книг и неспешному обучению магии, но Андрей был для этого слишком непоседлив. Михаил в это неспешное течение жизни вписался как-то лучше, припал к разделу библиотеки с романами, а не зубодробительными трактатами, и был абсолютно счастлив. К счастью, на берегу озера была пристань, а у пристани была таверна, и это делало жизнь более интересной. У Андрея появилась цель. — Михаил! Ну Миха! Ну пожалуйста! — Андрей донимал Миху уже полчаса. — Да ты чокнулся! Какая ещё таверна? Че ты там забыл вообще? — огрызался тот. Он был очень сердитым на вид, хмурился, заложив пальцем нужное место в книге. Но Андрей знал, что Миха хоть и зол, но заинтригован. Его всегда увлекали ебанутые идеи, он и сам их генерировал немало. — Ну очень надо, очень тебя прошу, — не сдавался Андрей. — Так давай, вали, только меня в это не впутывай, понял, да? — Не могу. Без тебя мне пиздец, если меня поймают. Усмирят наверняка. А с тобой не должны: хоть и нарушил все правила, но храмовник рядом был. Андрей, конечно, сомневался, что присутствие Михаила как-то облегчит ситуацию, если его поймают, но за ниточку всё же цеплялся. Не в одиночку казалось как-то не так страшно. — Ты совсем какую-то пургу гонишь, Андрюх. Мне-то какой резон за тебя пиздюлей получать? — Да не будет никаких пиздюлей, мы не попадемся. Это просто подстраховка. Миха, ну давай! Я всё, что хочешь, сделаю. Я тебе сколько хочешь выпивки раздобуду! Ну мне что, на колени встать? — Ну ладно. — сдался Миха. Подобострастие он терпеть не мог, угроза встать на колени на него подействовала. — А попадем мы туда как? Лодка одна, и она не тут, а там, понимаешь, да? Андрей приосанился: — План прост, потому красив. Я тут магию льда подучил, и могу теперь морозить воду так, чтобы создать толстую льдину, которая человека выдерживает. По островкам таким перейдем. Охуеннно, скажи? — Нихуя не охуеннно! Я в своих доспехах нахер утону! — Да я не дам тебе утонуть, не ссы! Мы прочность проверим у берега, если у тебя хоть какое-то сомнение возникнет, не пойдём никуда. — Пиздец ты ебанутый, — закатил глаза Миха. Было ясно, что он соглашается. — Тебе это и нравится, — лучезарно улыбнулся ему Андрей. Обещание пришлось исполнять. "Сколько хочешь выпивки" в случае Михи означало "все, на что у тебя хватит денег, Андрей". Но Андрей расстался с золотом без сожалений, за такую услугу он бы и больше отвалил, если б было. Повезло же ему иметь такого друга, хоть и храмовника. В таверне он надолго не задержался, проставил Михе бухло и слинял на улицу. Из подслушанных разговоров храмовников он знал, что неподалеку живет вдовушка, очень тоскующая по мужу. Точнее, по ебле с ним. Храмовники ее тоску более-менее успешно разгоняли, и Андрей надеялся убедить ее, что ученик Круга Магов с этим справится не хуже. Так и вышло. Андрей, довольный, вернулся в таверну. У него, конечно, были интрижки и с магами-женщинами, но в том-то и была беда, что в первую очередь они были магами, а уж потом женщинами. А вот вдовушка была хорошая, задорная. — Был где? — спросил его изрядно пьяный Миха. — По пути расскажу. Пошли. Обратный путь был сложнее: Миха сильно шатался, и из-за этого не раз поскальзывался на льду. Андрей крепко держал его: не хватало этого придурка еще утопить. — Ну так че? — спросил Михаил. Андрей рассказал историю соблазнения, хвастаясь и приукрашивая. — Ты если будешь там сам, заходи к ней, не пожалеешь. Миха отчего-то нахмурился: — Так ты что, это все ради какой-то бабы? — Ну не какой-то… —- Андрей хотел было объяснить, в чем принципиальное отличие этой женщины от магичек, но Миха отчего-то разозлился и слушать его не собирался, с силой оттолкнул его. Правда, от этого движения он сам потерял равновесие и начал падать. Андрей едва успел наколдовать еще один островок льда, доспехи Михи аж частично вмерзли в него. После этого Миха перестал буянить, чуток протрезвел, но от Андрея держался на расстоянии и молчал. Миха почти вбежал в жилую комнату и застал Андрея валяющимся на кровати. При Андрее была бутылка вина, которую он спер с кухни, и он был вполне доволен жизнью. — Слыш… — начал Миха, но Андрей его перебил: — Ну надо же, кто начал со мной разговаривать! Миха с ним не общался все время после их возвращения из великого ледового похода. — Замолчи на секунду, — Миха вдруг будто обратился в Михаила: заговорил серьезно и даже как-то свысока, примерно так, как другие храмовники обращались к магам. Это неприятно покоробило, и Андрей разинул было рот, чтобы прокомментировать эту перемену к худшему, но Михаил, не давая ему вставить слова, продолжил чуть более человечно: — Тебя ищет наш капитан. С ним Гаккель. И, судя по всему, эта твоя веселая вдова. Андрей слегка побледнел, но с кровати моментально соскочил. Не настолько он был отважный, чтобы заставлять ждать капитана храмовников и старшего чародея. — Нам пиздец, — сказал Миха уже нормальным голосом. — Че делать-то будем? Андрей приложился к бутылке, а потом протянул ее Михе: — Для начала выпьем. Андрей сидел в темнице уже третью неделю и помер бы со скуки, но Миха добился того, чтобы почаще стоять у него на карауле, и так было повеселее. Он приносил новости и сплетни, но среди них не было ни одной, когда же закончится срок заточения Андрея, и что с ним в итоге сделают. Вообще темница была отличным вариантом. Вдова проболталась кому-то из храмовников: мол, был до тебя тут маг молоденький, блондинчик такой смазливый. Тут уж и самый тупой и в ноль угашенный лириумом храмовник дотумкал бы. Их капитан, конечно, настаивал на немедленном Усмирении, но Гаккель отбил Андрея: находчивый молодой человек изобрел новый способ передвижения по воде, это же гениально, это может применяться в военных целях. Но оставить Андрея совсем без наказания не могли, вот и отправили киснуть в подвале. Наказание все равно было жестоким: Андрею было настолько скучно, что он даже попросил Миху читать ему эти его любимые романы. Он ожидал, что придется клянчить, но Миха согласился удивительно легко. — Чего это ты? — с подозрением спросил Андрей. — Не заложил, — буркнул Миха и отвернулся, торопливо раскрывая книгу. И действительно, Андрей ни словом не обмолвился, что в своем приключении он был не один. Совсем обойти тему Андреевой ебливости и ее последствий они не могли. Миха язвил на эту тему при каждом удобном случае. Получалось у него довольно неуклюже: по характеру он был вспыльчивый, но его злость налетала порывом и быстро проходила, дерьмо он в себе до этого никогда не копил, чтобы научиться по чуть-чуть выдавать его в гадких комментариях. Длилось это долго, Андрей даже успел отбыть свое бесконечное заключение и выйти на свободу. Он застал Миху в библиотеке и обрадовался: в секции художественной литературы никого, кроме них, и не было. Он подошел, сел на подлокотник кресла, которое занял Миха, и начал: — Поговорить надо. — О чем? — Ты как-то слишком долго злишься на меня за ту историю с таверной. Что не так? — Да нормально все, — буркнул Миха. Андрей отвесил ему легкий подзатыльник: — Ну мне-то не пизди! — Да е-мое, — разозлился Миха, разворачиваясь в кресле и поднимая голову, чтобы посмотреть на Андрея, — ты нас в такой блудняк вписал ради какой-то бабы. Да если б я знал, за все бухло мира не пошел бы! — Ты чего? — удивился Андрей. — Нормально же все кончилось, чего бухтеть-то? — Да не в этом дело, понимаешь? Нет, Андрей не понимал: — А в чем? — Да ну е-мое, ради бабы ты! — Ну была бы тут такая баба, я бы и не пошел никуда. Оно того стоило. — Еблан, — выругался Миха. — Ради получаса… случки тупой чуть не превратился в болванов этих усмиренных! А я бы что тогда делал в башне этой ебучей без тебя? То есть ты был бы, но это был бы уже не ты, понимаешь, да? И вот как мне тогда? — Ну ты чего, Миха? — Андрей и огорчился, что Миха столько времени загонялся, и растрогался. — Ну вот… ну будь тут такая баба, как ты… или если бы ты был бабой… мне бы нахуй ничего такого не было нужно. А тут… Андрей хотел продолжить рассуждать о женщинах-магах, но Миха его перебил: — А сейчас тебе типа меня мало? Не хватает? — Не знаю, хватает или нет, не мерил, — попытался отшутиться Андрей. — А ты померь! — со злым и отчаянным вызовом бросил в его лицо Миха. И до Андрея наконец дошло: Миха не только за своего друга боялся, но и ревновал, сам того, наверно, до конца не понимая. Ну что ж, отчего было не померить? Андрей огляделся: в секции все еще никого, кроме них, не было. Тогда он наклонился к Михе и поцеловал. Тот отвечал так неумело, что Андрей обалдел. Ему, вообще-то, не нравились девственницы, мороки с ними было ужас сколько, куда быстрее было найти кого-то более доступного. Но Миха… во-первых, у них с ним было все время этой проклятой башни. А во-вторых, он был как новое, неведомое, но с виду очень аппетитное блюдо, которое ужасно хотелось попробовать и, возможно, съесть целиком и попросить добавки. Миха отчего-то ужасно переживал, что Андрей не справится с Истязанием. — Да чего ты боишься? — удивился Андрей. — Что ты одержимым станешь, чего еще-то? — Да что демон мне может предложить? — искренне удивился Андрей. — У меня все есть. Магия. Песни наши. Ты. — Суккуб тебя поманит, ты и поведешься. На бабу, понимаешь? — Да какие бабы, дурачина! — Андрей даже обиделся. С тех пор, как из друзей они с Михой стали любовниками, он о женщинах и не думал. Ладно, думал иногда. Представлял, как Михаил выглядел бы, если бы бабой был. Микаэллой какой-нибудь. Да примерно так же, наверно: удивительно худой для человека, который должен носить доспехи, с маленькой грудью, узкими бедрами. Застенчивой в проявлении своих чувств и ненасытной в постели, желающей еще и еще, отдающей Андрею всю себя. Но это все у Андрея и так было. Весь Михаил. Все его песни, его черты характера, причуды, шутки, слова-паразиты, идеи о том, как должен быть обустроен мир, его большие карие глаза, дырка на месте передних зубов, сильные руки, которыми он так отчаянно цеплялся за Андрея, длинные ноги, идеально лежавшие у Андрея на плечах во время секса; все его тело, вся его душа. И Андрей любил все это так, как не любил никого и ничего за всю свою жизнь. Он шептал об этом Михе на ухо, трахая его, нагнув над столом, повторял, когда Миха брал у него в рот, пока они прятались за башней от других жителей острова, бормотал в губы, когда они целовались в пустых коридорах, украдкой брал его за руку, пытаясь пожатием руки передать: ты мой, я твой, и это не изменят ни бабы, ни демоны, ни все сокровища мира. Истязания Андрей прошел легко. Демон попытался поманить его свободой. Андрей заколебался, но лишь на секунду. Да если нужно будет, они с Михой сами свалят, делов-то. По льду, как в таверну ходили. Бросят одежду и посох мага и доспехи храмовника, и пойдут странствовать по миру с песнями своими, как Миха в детстве мечтал. И все-таки через какое-то время между ними образовалась трещина. Андрей сперва и не заметил, а когда понял, было уже поздно. Иногда Миха приходил к нему с диким видом, хрипло шептал: "Выеби меня. Пожалуйста, выеби меня". Конечно, Андрей никогда не мог отказать — хер вставал едва ли не от одних слов. Миха прижимался к нему, долго гладил руками, целовал, вылизывал, а потом буквально трахал себя Андреем, сорванно стонал, и хотел еще и еще. Андрей в таких случаях всегда кончал раньше Михи, как бы ни старался продержаться подольше. Потом он лежал обессиленый, пока Миха снова лип к нему, изо всех сил стараясь поскорее возбудить его снова, а как только добивался своего, садился верхом, исступленно скакал на Андрее, выдаивая из него все до капли. И даже так ему порой было мало, и тогда они заканчивали тем, что Андрей дотрахивал его уже пальцами. После первого такого марафона они оба натерли себе хер, и с тех пор Андрей заботился о большем запасе масла при себе, чем тот, что у него был раньше. И он, дебил, понял, лишь когда собственными глазами увидел, как Миха опрокидывает светящуюся голубым склянку себе в рот, и через несколько минут принимает этот характерный дикий вид. Конечно, как и любой храмовник, Миха наконец заторчал на лириуме. Его доза росла медленно, но неуклонно, а с ней менялось его поведение. Неконтролируемые желания разнузданной ебли сошли на нет, да и в их обычных отношениях тоже стало меньше телесной близости. Миха перестал пытаться постоянно коснуться Андрея, больше не стремился быть как можно ближе к нему. Характер у него тоже изменился, он стал раздражительным и даже каким-то говнистым. Андрей пробовал поговорить об этом. Во время каждой его попытки Миха опять превращался в Михаила: — Андрей, если ты вдруг забыл, я храмовник. Как ты себе представляешь храмовника без лириума? — А если ты перестанешь быть храмовником? — как-то раз в отчаянии спросил Андрей. — Это как? — Михаил растерялся и опять стал Михой. — Давай сбежим. Как ты мечтал, а? — Хочешь стать отступником? — удивился Миха. — Да не хочу я! Мне вообще насрать. Я хочу, чтобы ты эту дрянь хлебать бросил, Мих, она ж тебя… не тобой делает, а гоблином каким-то. — Понимаю, да, я нужен удобненьким и ебливым. Таким, какой есть, не гожусь. — обиделся Миха. — Мих… — Андрей, как ему казалось, никогда не ощущал такого чувства беспомощности. Он подошел к Михе, положил руки ему на плечи, заглянул в глаза. Зрачки были нормального размера, не узкие — Миха был трезвым. — Я за тебя боюсь, понимаешь? Ну как ты жить стал? Тебе вообще бывает хорошо, когда ты не под лириумом? Ты же просто… мучаешься от приема к приему. Скажешь нет? — Не твое это дело, ясно? — Миха оттолкнул Андрея и торопливо ушел. И все-таки они сбежали. Только ни черта это не помогло. Дозу лириума им удалось сбить, но зависимость Михи так никуда и не делась. Стало даже хуже: теперь им самим приходилось так или иначе добывать зелье. Андрей хранил его у себя, на благоразумие Михи надежды не было. Каждый раз ему приходилось выдавать Михе дозу собственными руками, и каждый раз он чувствовал, как будто он отрывает от себя кусок сердца и выбрасывает его. Как-то раз Миха вернулся в комнату, которую они снимали в трактире, оживленным и даже радостным, чего с ним давно не случалось. Андрей почувствовал, как постоянные переживания за Миху немного отпускают. Неужели дело пошло на лад, и последствия его употребления лириума смягчились? Но испытать радость он так и не смог: вместе с Михой в комнату вошло что-то неправильное. Будто Тень прорывалась в мир. Будто рядом с ним было что-то оскверненное. — Андрюх, я узнал, что появился новый лириум. Я попробовал. Он сильнее, его нужно меньше, понимаешь, да? Влияние не такое. И с этими словами он достал из кошеля на поясе кусок красного кристалла. Андрей отшатнулся: вот что вызывало эти странные ощущения. — Мих, выброси эту дрянь. Мне его даже трогать не надо, чтобы понять, что он наполнен скверной. — Да какой скверной? Я бы это понял! Е-мое! Ты не понимаешь! — Не понимаю, — согласился Андрей. — Я, е-мое, стараюсь! Понимаешь ты, сука, стараюсь! Сбежал с тобой! Стал меньше принимать! Вот нашел способ сделать, как ты хочешь, чтобы я этим… гоблином не был! А ты… А Андрей просто хотел, чтобы Михе стало лучше. Видимо, без лириума ему никогда уже лучше не станет. — Миш, чем это говно принимать, ты бы лучше в храмовники вернулся. Там хоть нормальный лириум будет, а не… это. Скажешь, что я тебя своей воле подчинил, тебя обратно примут… — Выгоняешь, да? Наигрался? — прошипел Миха ему в лицо. — Я люблю тебя, — беспомощно сказал Андрей. — Я хочу как лучше… — Кому? Тебе? Устал возиться? Андрей, не зная, как еще выразить, что он чувствует, порывисто подался вперед, впился в рот Михи, ввинтился в него языком, жадно вылизывая. Тот ответил чуть ли не с яростью, а потом и вовсе цапнул Андрея за губу до крови. Должно быть, красный лириум так вилял: в этот раз вместо нежных поцелуев они кусались и оставляли засосы, Андрей опрокинул Миху на спину, засадил почти без подготовки. Тот ногами сжимал его ребра чуть ли не до хруста, вцеплялся в ветхий матрас с такой силой, что ткань расползалась, вместо тягучих бархатных стонов чуть ли не рычал. Миха рванул его за руки на себя, цапнул зубами за плечо, сжал, пытаясь прокусить кожу. Андрей оттолкнул его, поднимаясь, взял за горло, прижимая к кровати, продолжая вбиваться в него в бешеном темпе. Захрипев, Миха кончил, сжимаясь вокруг него, и Андрей последовал за ним, не успев даже вытащить. Потом они лежали, в кои-то веки не просто рядом, а в обнимку. Андрея после оргазма немного отпустило, а вот Миху, принявшего эту дрянь, нет, и его руки сжимали тело Андрея так крепко, что оставляли на коже синяки. И даже в таком состоянии Андрей любил его. Миха скоро вырубился, продрых всю ночь. Андрей уснуть так и не смог, лежал рядом, смотрел на него, такого красивого в дрожащем свете коптящей свечи, касался волос, оставлял легкие поцелуи на коже. Запоминал. На рассвете он поцеловал Миху в губы в последний раз, крепче, чем раньше, и даже так не смог его разбудить. Он оделся, обулся, сунул в один карман пару монет, оставив остальное содержимое их тощего кошелька нетронутым, в другой положил красный лириум, обернув его тряпкой, и вышел из комнаты, чтобы больше никогда в нее не вернуться. Михе придется вернуться к храмовникам. Миха не будет принимать эту оскверненную дрянь. И зачем он это сделал? Зачем бросил Миху? Зачем жил, каждый день страдая без него? Зачем так долго мучился от одиночества, думая, что, должно быть, Миха так же нуждался в лириуме, как он в Михе? Нихуя же это, блядь, не помогло. Может даже хуже сделало. Теперь Михаил стоял перед ним: из его руки и шеи прорастали грозди красного лириума, таким же красным светом горели глаза. Ну как стоял — держался на ногах, опираясь на двуручный меч. Андрея это, впрочем, не обманывало: он знал, что эта слабость мигом пропадет, едва Михаил решит напасть на него, он встречал таких храмовников уже много раз. Обманывал себя, кретин, тем, что с Михой-то такого не случится, он поймет, что сделал Андрей, и хотя бы поэтому вернется к нормальному лириуму. Ну вот, не вернулся. Зато Андрей вернулся. Вернулся в маги, принял свой статус отступника, и жил соответствующе, даже одевался в подобающие шмотки, разве что до магии крови еще не опустился. А лютню и свои песни он и без всякой магии забросил — без Михи они ему были не нужны. Вернулся к Башне Круга — были у него дела на берегу озера Калеханд. И вот, получается, к Михе тоже вернулся. Михаил пожирал его взглядом. Андрей хотел бы показать, как он истосковался, позволить себе слабость, поступить не как отступник — как тот, прежний Андрей, у которого не было этих ярлыков, кроме одного: "Мое сердце принадлежит Михе". Но вместо этого он подбоченился, задрал нос да поудобнее перехватил посох. Андрей не был готов драться с Михой. Маг-отступник ожидал сражения с Красным Храмовником. — Я пришел тебя… это.. ну… арестовать тебя, короче, именем Церкви, маг-отступник, — сказал Михаил, запинаясь, но все же храмовничьим надменным тоном. В фальшивую ухмылку Андрея просочилось немного искренности. Ну надо же, все тот же Миха, все так же не силен в словах. Он поспешил задавить это чувство, ответил грубо, не переставая усмехаться: — Ну-ну, ты же на ногах еле стоишь, торчила лириумный! Миха стоял и пошатывался еще пару десятков секунд, а потом смысл сказанного Андреем наконец дошел до него, и он бросился в атаку. Со времен побега из Круга Андрей дрался в десятках, если не сотнях стычек и сражений, но до сих пор ему никогда не было так тяжело. И не только потому, что сердце в груди одновременно и бешено колотилось, и было неподъемным камнем, но еще и из-за того, что было сложно контролировать силу. Он должен был не дать себя убить. Он должен был победить. И одновременно он не должен был убить Миху, даже серьезно ранить — лишь необходимый минимум, чтобы Андрей мог уйти. Мысли о том, что надо уйти, тоже были тяжелыми. Опять бросить Миху? Только теперь не в идиотской надежде этим помочь ему, а для того, чтобы на самом деле раз и навсегда оставить его позади. Может, лучше дать себя прикончить? Как в тех дурацких Михиных романах, погибнуть от рук возлюбленного. Или было какое-то среднее решение? Андрей не успел додумать эту мысль до конца, когда ему удалось переломить ход боя: сначала Миху опутали призванные им огромные корни растений, потом он вморозил его до колен в глыбу льда, а затем добавил обездвиживающее. Вот и все. Он мог идти. Он подошел к Михе и, как смог, поцеловал его оскаленный беззубый рот. Время паралича закончилось, и Миха клацнул челюстями у его лица, пытаясь укусить. Андрей отодвинулся от него, бросил последний взгляд, и пошел было в лес, когда его пригвоздила к месту фраза: — Что, зассал убить, Андрей? Андрей оглянулся. Миха колол мечом лед, пытаясь освободить ноги и орал: — Я все равно тебя схвачу, сука! Понял? Поймаю! Даже если потрачу всю жизнь на это! Понял, Андрей? Ну, по крайней мере он Андрея наконец узнал. Андрей пока даже не понимал, больнее ему от этого, или легче, или все сразу. В груди внезапно шевельнулась надежда, должно быть, такая же идиотская, как и в прошлый раз. — Ну попробуй, Мих, — усмехнулся он. — Я тебе даже подсказки оставлять буду, чтобы ты меня точно нашел. Он повторил ледяное заклинание, и Миха замерз уже до бедер. Его меч, как и хотел Андрей, теперь тоже был скован толстым слоем льда. Было время уйти. Миха рычал от ярости, выкрикивал оскорбления, его взгляд сверлил спину Андрея точно промеж лопаток. Андрей не оглядывался, хотя очень хотелось. Пусть будет так. Пусть этот взгляд будет прикован к нему, пусть Миха идет за ним, пусть его ненависть заставит его забыть обо всем, кроме Андрея. И, может быть, Андрей сможет привести его туда, где этого красного лириума нет. Может быть, Андрей сможет исцелить его. Может быть, Миха чуть больше станет Михой. Ну а если нет — Андрей будет с ним, пока тот окончательно не обратится в чудовище, и тогда оборвет жизнь этого существа своими руками без сожалений, потому что Михи в этом теле больше не будет.