Кукловод

Князь, конечно, не ревнивый. Кого ему ревновать? К чему? Единственный ребенок в семье, мама холила кровиночку, не отказывала ни в чем, поощряла с рисунками, со стихами. Вот и вырос, блин, такой, будто мир — он весь для него, чтобы он по нему ходил и туда тыкался, сюда, пробовал, что хотел. И все-то ему поддается: рисунки, стихи, весь этот мир его охуенный, даже музыка… ну хуйня обычно, конечно, если честно, но ведь далось же. Бабы эти. Все, чего ни попроси. И Ми… Руки, блин, дрожат, потный весь после концерта, хоть и переоделся, да и перед тем, как захуевеет, тоже потеешь, как скотина. Когда уже можно будет свалить-то, блядь? На парковке ждет тачка, девятка серая, номера… блядь, какие же? не дохуя же там серых девяток? там, сказали, мужик проверенный, не подментованный, и цена нормальная, и… да скорее, блядь. Вон и Шут приплясывает от нетерпения, тянет колпак за длинные концы: "Все-то дается Андрюшечке-плюшечке, будто Боженька его в лобик поцеловал, да, Горшочек? А нам зато доступно то, чего малыш Князь побоялся. Ты не расстраивайся, Горшок-Горшочек, у нас будет порошочек. Можем про это и песенку написать, Горшочек, будет не хуже, чем князев стишочек. Ай да мы! Сейчас отметим?" Отметим, отметим. Вот и машину нашел, и уже в кармане и мука для праздничного торта — пакетик, и свечка-шприц, и ложка, чтобы, конечно, тортик есть, и зажигалка, праздник, поехали, поехали, чего ждем-то. Дотерпеть бы, пока в ресторан едем, а там в туалет, и все будет хорошо. "Все будет за-ме-ча-тель-но!" — Шут подпрыгивает, сидя на коленях у Яши. Не удается удержать шумный вздох, на выдохе отдалось в горле. Почти зарычал от нетерпения, ну что, бывает. Князь поворачивает морду — все еще красный после концерта, раскабаневший, а все равно, блин, Князь. Такой. Вот он, да, это… Мог бы до внимания публики быть ревнивым, сколько раз его на телике или там в статьях подписывали "бэк-вокалист". Но и тут, опять же, как с гуся вода: песня его? его. ее зал вместе с ними поет? поет. ну а что зал не ему подпевает, так это ж он не для себя ее и писал. Ну не всегда, конечно. Альбомы эти с его музыкой, тексты эти — отпиздить бы за них, да… "Мы были заняты, Горшок! Нам нельзя отлынивать! Тебе и так прогулы на кладбище с самого Юбилейного ставят!" — голос у Шута строгий, визгливый, невероятно противный, режет уши, заставляет морщиться. Вот кого бы отпиздить, а. Князь опять пялится, тоже хмурится. Да-а, вырос Княже не только телом, тесно ему стало. Уже давно. И в одном номере (нормально же жили, че он?!), и в его роли в группе (важная же, блин, не просто струны дергать), и на его половинке сцены (свою целую подавай). И на общей сцене это ведь обнять за шею уже не то, да? Вместе повалиться на пол, сцепившись? Локтем надо толкнуть не просто так, а как там это, блин… "Падающего — подтолкни! Нет, чтобы на Юбилейном так, да? Когда ты готов был?" — Шут придвигается вплотную, складывает брови домиком в притворном сочувствии, заговаривает, все больше распаляясь, пока не начинает орать, брызгая слюнями в лицо, аж рукавом вытереть приходится. Ну и хорошо, пот хоть стер. "Нет, чтобы тогда по-братски протянуть руку помощи! По спине хлопнуть, как он любит! Неинтересно ему спихивать тебя в объятия вечной славы, а вот с пьедестала столкнуть — это наш Андрейка-злодейка и хочет! Только того и ждал!" Ждал, ждал, е-мое, сколько можно ждать-то! да когда уже приедем, что за ебеня? Сука, ну хоть закурить. Нехуй пищать, хочу и курю. Окно открой. Может, на заправке попросить остановить, в туалет? Ага, конечно, блядь, Горшок не может отлить на обочине. Князь вон пялится, хер его проведешь. Внимательный такой весь, что-то там в башке своей катает. Ну лишь бы говорить не лез. Не до него. Не сейчас. Потом, когда хорошо станет. Тогда пусть болтает, голос у него приятный, люблю его, а если он бухой сильно, так его надуть нехитрое дело, главное, кивать и на него смотреть, тоже приятно, хорошо, люблю это, скорее бы, специально подливать ему будем. Когда Князь пьяный, ему похуй, какого там размера у тебя зрачки, не в них же дело, во внимании. Во-о-от. То все — хуйня, и вообще, и про сцену. Вот она, единственная вещь, до которой Князь ревнив. Ты… вае внимание. Когда с восторгом смотришь: вот это, Андро, конкретная тема. Когда тетрадку из рук рвешь, потому что интересно, что там, как под елку утром первого января бежать, что там за подарок, там непременно что-то офигенное, и даже не приходится думать, что сказать, сам все понимает в потоке восторженных возгласов. "А! А! А! Еще! Да! Еще, Князь, еще!" — высоким, почти женским голосом Шут издает фальшивые вскрики, будто его кто-то ебет. Заткнись, блядь. Наверно, вслух сказал, вон как Князь дернулся, еще сильнее нахмурился. Не надо ему было про Шута говорить. Теперь ищет знаки, что тот рядом (а что его искать? Он почти всегда рядом, когда попускает) чтобы на него все свалить, как будто Миха сам хороший, никогда бы на систему не сел, бес его попутал. Ну пусть ищет, детектив херов. Пусть смотрит сколько угодно, пока не приехали, а потом будет тет-а-тет с отсутствием боли, где нет ни Шута, ни осуждения Князя, где все хорошо. Где не плохо. А раньше все-таки не так смотрел. Даже когда было еще хуже, чем сейчас. Ну то есть кому хуже? Там-то все было охуенно, тогда было не "не плохо", а конкретно хорошо. Голубые глаза Князя, в которых, как волны в море, плескалось беспокойство — ну не могли же у него слезы наворачиваться? — такие красивые были, короткие светлые ресницы, морщинка между бровей — потрогал бы тогда все это руками, поцеловал, просто чтобы почувствовать так и эдак, чтобы еще лучше стало. Вот чтобы как тогда, когда он лучился самодовольством, наслушавшись восторгов, и в этом своем сиянии такой был… ну прямо прекрасный, что хотелось подойти, обнять, и застыть так, чтоб может когда-нибудь вдруг удалось при этом стать одним целым, чтоб в его голову в его сказки, а он в музыку, и навсегда так вместе. Никогда так, конечно, не делал, надо было делать все эти вещи, по спине хлопать, втирать что-то, отпускать, в конце концов, так же нормально, все-таки не один человек, а два, хоть и половины. "Какие половины, Горшочек? От тебя, дай Боже, четвертушка осталась, остальное все Князь занял! — Шут сводит пальцы близко-близко, чтобы показать, как мало осталось от Горшка. — Ну да мы его перехитрим! Не будем с ним, дурачком, толкаться. Оп! — и нет нас!" — щелкает пальцами Шут. Да, неплохо не быть, наверно. Не сидишь, не слушаешь этого придурочного Шута, не потеешь так, что вся футболка свежая уже мокрая насквозь, не чувствуешь на себе недовольный взгляд Князя. А когда он вообще в последний раз был довольным. "Если бы он меньше хмурился, ты бы меньше хмурого брал!" — каламбурит Шут. Заткнись, я сказал. Дай нормально доехать, и без тебя хуево. Че тебе надо, блядь. Еще и Князь протягивает руку, касается плеча. Да е-мое, блядь, нахуя ж ты это делаешь, ну неужели за годы не понял, что не надо, не надо трогать, не надо мне мозги, блядь, ебать, их и так ебут все, ну вот теперь мне еще приходится и руками шевелить, чтобы твою оттолкнуть, а это, знаешь ли, уже почти больно, отвали, это лучшее, что ты можешь для меня сделать. "Вали-вали, не нужен ты нам, мы с Горшочком лучшие дружочки-пирожочки, а не ты!" Да что ж ты за хуйню несешь-то. Ох ты ж еб же ж, ну неужели приехали, двигайте жопами, скорее, скорее, дайте вылезти, тормоза, что ты вылупился, Саш, на правду не обижаются. Ну пока ползут, еще одну закурить, терпеть невозможно. Вон в ту дверь? А туалет где? Угу. Откуда-то вон телки появились, орги их нагнали, что ли, надо скорее, пока не завяз в них… Да что еще-то блядь! Сука, ты смертник, раз задержал прямо перед дверью туалета, ну… ну е-мое, Князь. Что ты смотришь так, вроде и злой, а вроде и грустный, но это совсем чуть-чуть, и не видно почти, кто другой бы не заметил. А так — открытая книга, наизусть знаешь, и эта глава та, где никому не хорошо, только не как в песнях или любимых книгах, а просто. Гнусно даже. Ну ладно, тебе прощу, красивый ты все-таки, жалко морду бить, девки вон, опять же, расстроятся. Ну что ругаться-то? На правду не обижаются. Иди вон к ним, рок-звезда, и мы пойдем. Шут выходит из-за спины Князя, одетый, как… гнусная пародия на последнюю шмару. Блондинистый парик — в такой цвет Князь раньше красился, корсет, юбка, каблуки. Пиздец красотка. Вот эту, да, можно и взять с собой, а остальные Князю, все честно. Да кого-кого, ты же понимаешь. Да? — Мих, завязывай давай уже со своей херней, у тебя же совсем колпак потек! "Не слушай его, Горшочек! — шлюха-Шут подходит, берет под руку, виснет на локте. — Он же просто ревнует!" А что тут ревновать-то. Сейчас здоровьице поправится, и все внимание Андрюхе, пусть только говорит, и пусть не уходит с бабами, а то снова будет одиноко, а где одиноко, там и Шут. Нет, промахнулся зло…языкий Шут, так бывает, ну ничего, не всякая острота в цель, нормально, не буду над промашкой смеяться. Не Горшка же к героину ревновать, чушь-то какая.