Кукловод

На девятый день Андрей опять нажрался в говно. На десятый они с Агатой выбрали горящий тур в Египет. На одиннадцатый Агата с Алиской улетели. — Андрей, ты точно уверен? — спросила Агата, тревожно заглядывая ему в глаза, когда они присели на дорожку. Андрей не был уверен ни в чем кроме того, что ему срочно нужно выпить. Его потряхивало с похмелья, но он скорее был еще пьян, чем уже с бодуна. — Нормально, — сказал он невнятно. Пожалуйста, допился, теперь как Миха, со словами толком обращаться не умеет. Он хотел сказать, что все… не в порядке, конечно, но под контролем, что ему просто нужно время немного забыться, чтобы отгоревать. Точнее даже не отгоревать, а просто справиться с ситуацией, перестать подрываться с неожиданными мыслями, например, срочно позвонить Михе, которых ему не приходило годами. Так долго Миха не присутствовал в его жизни почти никак, только в воспоминаниях и в интервью, где таскал Андрея и его творчество на хуях. И вот теперь он ушел навсегда. Не будет больше говна по телику и в статьях, организаторы фестивалей не будут старательно разводить их во времени и по разным гримеркам, доброжелательно настроенные фанаты не будут ждать, что Андрей вернется в Короля и Шута. Все закончилось. Михи больше нет, не просто в жизни Андрея, а вообще. И именно поэтому Андрею нужно было пить до бессознанки, до блевоты, чтобы хоть как-то смириться. — Буду в запое — в рехаб лягу. Вернешься и решим, — пообещал он Агате и поцеловал ее в щеку. Алиску он целовать не стал, не хватало еще оставить ей детское воспоминание о том, как пьяный папа, пахнущий перегаром, лезет к ней. Он закрыл дверь за своими девчонками. У него было еще полтора месяца на то, чтобы его душевные раны хотя бы покрылись тонкой корочкой. На то, что они так быстро зарастут, Андрей и не надеялся. Следующий месяц Андрей провел в компании бутылки. Ребята из группы иногда заходили проведать его. Андрей был получше, чем в первые дни, даже почти нормальным: поддерживал себя равномерно пьяным в течение дня, пытался заниматься своим творчеством, старательно избегая всего, что было связано с Королем и Шутом и с Михой. Он, правда, ждал звонка: от Оли, от парней из группы, но телефон молчал. От Лехи и от Михиных родителей он ничего не ожидал — через вторые руки он узнал, что Юрий Михайлович заболел, семье, конечно же, было совсем не до бывшего Михиного друга. Его не позвали на поминки, на девятый день, а теперь вот и на сороковины приглашения не было. Что ж, это было справедливо, он ведь давно был Михе никем. Тридцать девятый день с Михиной смерти плавно перешел в сороковой под какой-то дурацкий фильм по телевизору. Андрей начал было дремать в кресле, как вдруг почувствовал, будто что-то мягкое треснуло его по голове. Подскочив от неожиданности, он проснулся. Сперва он подумал, что это какая-то продвинутая версия того ощущения, когда, задремав, вдруг чувствуешь, что падаешь, и дергаешься всем телом. Но, в отличие от подобных случаев, сон слетел полностью, и тут же его охватила непонятная тревога, как будто он забыл сделать что-то очень важное. Захотелось немедленно встать с места, куда-то идти, что-то делать. Поначалу он даже не мог понять, что, но потом с таким же мягким ударом в голове возникла четкая и яркая мысль: нужно идти на кладбище к Михе. Андрей так и не набрался духу доехать до могилы ни в день похорон, ни во время своего запоя. Казалось, что это слишком. Не было сил. Но, видимо, потребность копилась, и настигла его в виде этого сокрушительной силы желания. Он зачем-то оделся в безрукавку и жилетку, как на концерт времен КиШ, прихватил наполовину выпитую бутылку виски, и пошел к телефону, набрал номер такси. К кладбищу он подъехал часам к трем. Хотя белые ночи закончились, все же было не очень темно. Андрей стал блуждать по аллеям. Он примерно представлял, где могила, но точно не знал и поэтому заблудился. Но все же вышел куда надо, прямо к горе цветов, скрывавшей под собой небольшой холмик земли. Он помолчал немного, приложился к бутылке, а потом заговорил: — Привет, Мих. — Привет, — раздался знакомый голос откуда-то из темноты. Андрей вздрогнул всем телом, развернулся на звук. На него шел высокий человек, и с каждым его шагом Андрей напрягался все сильнее, аж лопатки сводило. — Хуевый прикол, — сказал Андрей, хмурясь. Очень, блядь, смешно — нарядиться Горшком в образе Мертвого Анархиста и пугать людей по ночам на кладбище. Михе бы, правда, понравилось, идея была в его духе. — Да ты че, Князь, — ухмыльнулся Анархист, — это ж я. Не веришь, да? Как бы это… ну, однажды ты у себя в деревне с дерева пизданулся прямо на пиво и раздавил баллон, сука, а он был последний, и денег у нас тоже не было, помнишь? Андрей помнил. Да и интонации Михины подделать было невозможно. — Поздравляю тебя, Андрей Князев, ты допился до белки, — сказал он вслух сам себе. Галлюцинацию можно было аудиторией не считать. Галюн фыркнул, а потом размахнулся и неожиданно вмазал Андрею по уху, да так сильно, что аж с ног сбил. Это определенно не было глюком — про алкогольный делирий Андрей отлично знал и со слов Михи, и из книг, которые специально после этого прочитал, просто так, чтобы в случае чего быть готовым. — Ты охуел? — спросил Андрей, поднимаясь на ноги. Голова шла кругом, в ухе звенело. Он ощупал ушную раковину — крови не было. Было даже хорошо, что он был пьян, последствия удара ощущались слабее, чем были на самом деле. Андрей решил, что не помешает еще немного выпить, и снова сделал глоток из перепачканной в земле бутылки, размазывая грязь по лицу. Трупаку он, конечно же, угоститься не предложил. — Мог бы и не жидиться, — сказал Горшок. — Привык уже все в одно рыло делать, да? Друзей предал, так и не делиться можно? — Во-первых, — сказал Андрей, завис ненадолго, а потом выпил еще и продолжил: — Так вот. Во-первых, мог бы, блядь, и не лупить меня, мудила! А во-вторых, я тебя не предавал. Охуительно странно было стоять на кладбище пьяным, опиздюленным, и сраться с живым мертвецом на все те же старые темы. Должно быть, это был сон, но ухо болело, как в реальности. — А как это назвать? Друзья, е-мое, всегда же так делают, хуй на реальную тему забивают, а потом свою группу собирают, да? — возмутился Горшок. — Друзья прислушиваются к тому, что их друзьям хочется делать, а что нет! Ты придумал какую-то скучную хуйню — я и сказал, что ты придумал хуйню! — огрызнулся Андрей. — Ну и я сказал, понимаешь, да? Чего ты психуешь-то тогда? Все по-честному, — зачем-то стал оправдываться Горшок. — Нихуя не по-честному, Мих! Ладно ты мою группу засрал, хорошо, дело твое. Но ты же и все наше общее засрал! Перемены, блядь! Чистки! Хуйню Андрей Князев делал двадцать пять лет подряд! Расскажем это везде, где спросят! — Андрей уже почти орал. Наверно, подумал он, это мозг пытается справиться с потерей, вот и сконструировал такой сон, где можно выговориться. — Я же, блядь, хотел, как лучше! Думал, мы побудем по отдельности немного, а потом помиримся, не представлял же, как без тебя! А ты решил, что я теперь, видите ли, недостоин… — Ты предал меня! — рявкнул Горшок. — Ты идиот! — гаркнул Андрей в ответ. Горшок поднял руку и ткнул ему средним пальцем в лицо. Андрей фыркнул: ну да, даже это как в песне. — Че, разогнуть не можешь? — спросил он. — Да вот не могу, блядь, — буркнул Горшок и опустил руку. Андрей, не успев даже подумать, что делает, подошел, наклонил голову, взял за кисть, стал осторожно разгибать. Застывшие пальцы как будто начали поддаваться под его руками. Миха шумно вздохнул: — Помнишь, как ты следил, чтобы я не ударился обо что-нибудь и все такое? — Угу, — пробормотал Андрей, осторожно выпрямляя указательный палец. Как только он распрямил его полностью, Миха внезапно зашевелил им. — Погоди, — сказал Андрей и ухватил его за кисть, — отвалится еще. Миха положил ему на плечо подвижную руку. Ледяной мизинец касался голой кожи, но отчего-то этот кладбищенский холод не пугал, казался самой обыденной вещью. — Я скучал, — сказал Миха. — Столько раз думал позвонить… — Я, конечно, понимаю, что это мой сон и я в нем вижу, что хочу, но это как-то совсем нереалистично, — проворчал Андрей себе под нос. — Да ну е-мое, вот надо тебе начать какую-то хуйню нести, когда я о важном говорю? — Ладно, ладно, прости, — сказал Андрей, сгибая средний палец. Тот тоже начал шевелиться. — Позвонить думал, говорю. А потом думал… ну как… ну это же ты предатель, это ты должен звонить, понимаешь, да? Извиняться. Проситься обратно. Думаешь, не взял бы? — Мих, да не хотел я обратно вот так, — вздохнул Андрей. — Мне без тебя было хуево, а тогда с тобой — еще хуже. Как будто ты человека во мне не видишь, а свою какую-то конечность, которая вон, — Андрей кивнул на Михину руку, разгибая безымянный палец, — застыла и не слушается. Я хотел, чтобы как в начале, чтобы нам от того, что мы вместе делаем, радостно было. — И я хотел, — тихо сказал Миха. — Просто, понимаешь, мне так больно было… вроде я сказал: "Уходи," — а ты взял и ушел. А потом я просто не мог уже, понимаешь, да? Когда постоянно больно, и рядом нет никого… ну, тебя нет, а остальные — ну, так. Андрей разогнул мизинец, Миха сжал и разжал кисть, а потом вцепился ему в плечи обеими руками, наклонился к Андрею, забормотал ему на ухо ледяным дыханием: — Ты единственное, что меня еще держит. Остальные поверили, понимаешь? Как будто меня уже нету. Им плохо, но для них я ушел. Папа еще был, но он сегодня, — Миха издал что-то вроде всхлипа, — за мной пошел. А за него вообще никто не зацепится, понимаешь? Он же болел, все были готовы, а я вот тут такой не в счет. А сегодня у меня последний день. Если б ты не пришел, то я совсем все. А тут ты. И ни на одних поминках не был, а это же основа всего, понимаешь, да? От тебя все зависит. Отпустишь? — он поднял голову и посмотрел Андрею в глаза. Андрей понятия не имел, какого ответа Миха ждет. Его мозг продолжал генерировать сон, где он может поговорить с Михой напоследок, теперь вот еще и попрощаться. Смешно, как теперь они поменялись местами, и уходил уже не Андрей. Ну что ж, Миха не хотел становиться старым, Миху влекло небытие, Миха устал от жизни, и правильным было бы его отпустить. — Не уходи, — сказал Андрей и вцепился в рукава Михиного плаща. — Пожалуйста, не уходи. Останься со мной. Миха нахмурился, постоял так — Андрей даже успел почувствовать себя виноватым. Потом вдруг его лицо озарила беззубая улыбка: — Ну так и быть. Куда ты без меня. Запах мокрой земли поначалу пропитал дом, потом рассеялся. Шли дни, но галлюцинация не проходила, сон не заканчивался: мертвый Миха поселился у него и вел себя, как живой человек. Андрей решил не выдумывать себе какие-то дополнительные проблемы: для него Миха был вполне реальным, осязаемым, хоть и холодным, и гнилью не пах. А если его скрутят и увезут в дурку — ну вот тогда он и будет разбираться. Но на всякий случай пить в больших количествах он бросил, перешел на пару банок пива по вечерам. — Агатке-то ты что скажешь? — лыбился Миха, развалившийся на диване перед телевизором. — Правду, ей же в психушку меня класть, если что, — пожал плечами Андрей. — А она тебя видеть-то и трогать сможет? — Не знаю, — ответил Миха. — А ты сам-то вообще как таким оказался? — задумался Андрей. — Ты в гро… на церемонии прощания в костюме был, а потом тебя кремировали. — Каким написал, таким и оказался, — недовольно сказал Миха. — Ты что, думаешь, если помер, так тебе и эту… книжку выдают, где рассказано, что делать? Только ощущение было, понимаешь, что через сорок дней это все закончится. Как будто в календаре отмечено, понимаешь, да? Так я пришел в себя, и такое конкретное осознание было, что я мертвый, понимаешь? Походил по городу, меня не видит никто, домой зайти не могу, ну и вернулся на кладбище. Ты вот не приходил, я думал, может, самому сходить, а потом решил — не пойду, раз ты не идешь. Злился. А под конец затосковал — помру совсем с концами, а тебя, получается, только на Окнах и повидал. А ты взял и пришел, понимаешь, да? — Больше не уйду, — пообещал Андрей. Миха кивнул ему и прикрыл глаза. На церемонии прощания в гробу он не казался умиротворенным — скорее, тревожно задремавшим, да и вообще мало был похож на себя. Зато теперь, когда он лежал на диване, с виду — трупак, довольно сильно затронутый тлением, он лучился удовольствием, будто оказался на своем месте, и собирался оставаться на нем вечно.