Кукловод

Из всех наркотиков хуже всего у Михи обстояло с травой и всем, что из нее делают. Он говорил, что вообще-то эффект прикольный, может, и стал бы матёрым планокуром. Басенка была хороша, да только без чужой помощи он это все употреблять не мог. Руки не так работали. Вроде и писал нормально, на взгляд Андрея — очень даже красиво, ну и что, что безграмотно, и на гитаре играл, и колоться научился — а в некоторые вены, по его словам, было совсем не просто попасть, между прочим. Но забить трубочку для него было сложнее всего этого. Сунуть плюху на сигарете или на булавке в мелкую дырку в бутылке — задача со звездочкой. Забить гильзу от Беломора, скрутить джойнт — почти невозможно. Только водник он худо-бедно мог сделать, и то часто рассыпал намолотую шишку повсюду, кроме колпака. Да если и не рассыпал бы, это было дело для помещений поудобнее туалета или гримерки. В общем, не Михин это был наркотик. Да и какой это вообще наркотик, так, смех один. Сигареты же никто наркотиком не называет? А курят при этом все. Андрей вот, кстати, курил и то, и другое. У него-то не было проблем ни с одним из способов. Когда доходило до косяков, Миха часто просил сделать и ему, Андрей сразу скручивал на несколько раз и себе, и ему, несложно было, тем более, что Миха говорил, что ему в завязках так держаться легче. Миха почему-то залипал на руки Андрея, следил с приоткрытым ртом, как тот прокручивает гриндер, гнёт картонку от сигаретной пачки, засыпает на бумажку, добавляет табака, крутит, потом подносит косяк ко рту, чтобы облизать бумажку и заклеить — в этот момент Миха шумно сглатывал, облизывался и закрывал рот. Но делать все это Андрею часто было лень, слишком много телодвижений. Куда проще было прожечь дырку в бутылке, заварить Михе на сигарете, себе — на кончике булавки, так что Андрей в конце концов почти полностью перешёл на плюхи, оставив косяки для поездок. Накуренный Миха расслаблялся, не как под бухлом, а иначе, почти как в те моменты, когда он бывал наедине с книжкой где-нибудь на природе, и уходил в чтение настолько глубоко, что к нему можно было подойти и простоять десяток минут, наблюдая, прежде чем он замечал Андрея. На других, правда, он реагировал почти сразу, но это было и понятно, не умели они тихо стоять и не показывать и не испытывать желание доебаться. А вот Андрея, помимо расслабона, похожего на накрывающее тяжелое одеяло и мягкую подушку под головой, пробивало на хавчик. Ему, в принципе, даже нравилось: вкусы и текстуры становились яркими, даже какие-нибудь сраные чипсы превращались в блюдо высокой кухни, дешевое пиво пилось, как нектар богов. Миха немного стебался: ха-ха, Андрей ест чипсы с крабом, он ненавидит чипсы с крабом. Да, бывало, когда чипсов повкуснее не было. Но лучше всего под это дело у Андрея шла сладкая выпечка: курнул плюшку, съел булочку, запил чайком, кайф. Парни из группы в какой-то момент стали вести себя странно: если Андрей был даже не убитый, а так, подкуренный, они переставали с ним нормально общаться, словно он становился каким-то сельским дурачком, а не старым добрым Князем. Под травой он дурковал так же, как по трезвяку или под бухлом, но сам факт регулярного употребления будто делал его кем-то, кого не стоит воспринимать всерьёз за пределами репточки и сцены. Кем-то, от кого не следует ожидать ничего хорошего, одни проблемы. Кем-то — как бы мразотно это ни звучало — вроде Михи. Миха, наоборот, был в восторге. У них снова появилось что-то, что было только для них двоих. Сперва это была музыка, теперь это были ещё и наркотики. То есть не настоящие наркотики, конечно, но все-таки это была чисто их тема, остальные иногда стреляли, и все. Получалось, что и парни, и Миха смотрели на Андрея, как на зависимого. Это было неприятно, почти омерзительно. У него не было ничего общего с настоящим наркоманом, уж он-то знал, он насмотрелся. И невозможно было не сравнивать себя с Михой: разве Андрей делал что-то в ущерб группе? Хоть кому-то стало хуже от его желания покурить? Даже на него самого это никак не влияло. Окей, пришлось, конечно, обновить гардероб из-за набора веса, но это вообще никого, кроме самого Андрея, не касалось, и неловкие попытки устроить хиханьки-хаханьки на этот счет были абсолютно нелепыми. Миха, правда, доебываться стал, но не с какими-то попытками сказать гадость, а просто норовил лишний раз не только закинуть на Андрея свои грабли, а ещё и как-то жмакнуть его, вцепиться ли в плечо, ткнуться лбом в затылок, потереться щекой о щеку, приобнять за талию. Это, конечно, было заметно всем и тоже служило предметом шуток, но было как-то не обидно. Миха каким-то образом умудрялся сделать это даже приятным, бывал не всегда осторожным, но неизменно ласковым. Андрей, конечно, был дипломатичным человеком и старался сглаживать углы в общении Михи с публикой, но не тряпкой же, хрен бы он позволил чьему-то мнению реально повлиять на себя. То, что мели злые языки за спиной, всегда было малоебущим фактором. И всё же он стал пристальнее следить за собой, и то, что он отмечал, ему не нравилось. Мысли о том, подгонит ли кто-нибудь шишек или гарика в гримёрку. Приятное предвкушение, пока тлеющая плюха заполняет бутылку дымом. Ожидание, когда Миха тоже подкурится, чтобы поймать пусть даже иллюзорное чувство, что они на одной волне, как в юности. Ощущение, как накур постепено затапливает голову изнутри и расслабляет руки и ноги. Покупки хавчика не из-за голода, а для того, чтобы смести его, когда пробьёт на пожрать. Плохое настроение, когда покурить не удавалось. Всё по отдельности, наверно, было не очень страшно, но вместе было просто отвратительно. В юности он перепробовал кучу всего, и от всего отказывался: ему и без этого было интересно с собой и с миром, и, конечно, с Михой. А тут, получается, не смог, не вывез, дал слабину. И Андрей бросил. То, что он испытывал, даже близко не было похоже на ломку, но, кажется, он стал чуть лучше понимать Миху. У него на плече словно сидел чертик, который иногда наклонялся к уху и шептал в него: "А не покурить ли нам?" В случае Михи это создание должно было быть настоящим бесом размером с человека или даже больше, и не шептать, а орать, предлагая вмазаться. Репутация Андрея восстановилась сама собой. Не то чтобы она как-то реально падала, просто пропало это внешнее деление Андрея на двух. Миха… нельзя сказать, что он не заметил, просто откатился на прежние позиции: Андрей больше не крутит для него косяки — ну и ладно. Курить снова будем только сижки. Только одно действительно изменилось: дистанция между ними сократилась с бесконечной до приемлемой, когда они стали дуть на пару, и отчего-то ещё сильнее уменьшилась, когда Андрей завязал. Как будто он стал лучше понимать Миху: и его перепады настроения, и бессознательное ожидание внезапного варика, и соблазны, и постоянную борьбу с собой. Как будто Миха, чувствуя, что ему не надо объяснять то, что Андрею теперь было понятно, переставал пытаться защитить свои слабые места, — а эта тема была действительно точкой уязвимости, — расслаблялся, становился ненадолго таким, каким Андрей узнал его: добрым, весёлым, заводным, беззаботным, даже жизнерадостным. Бросить стоило хотя бы ради этого. Теперь Андрей боролся со своей тягой, отказался от накура совсем, даже тогда, когда остальные сидели, передавая по кругу косяк. Он больше не хотел каждый раз так мучительно жаждать чего-то абсолютно левого, на самом деле не нужного и не важного. Мысленно он сравнивал это с бухлом и сигаретами: те просто присутствовали в его жизни, в жизнях окружающих, их было легко достать, это не было противозаконно, не приносило неконтролируемых перемен. Важные вещи были просты и понятны: музыка, стихи, рассказы, рисунки, его мир фантазии, Миха. Накуренный расслабон пытался вытеснить всё это. Вывод был один: это было тупо, но, кажется, он умудрился сформировать психологическую зависимость от травы и плюх, которые даже не были настоящими наркотиками. И еще появилась проблема с едой: он реально подсел на сладкое, пока курил, а когда бросил, заменил зависимость едой. В конце концов он просто не смог игнорировать свои перемены во внешности, взял себя в руки, пошел в зал, привел себя в порядок и остался доволен: он не был ни толстяком, ни тощим недокормышем, стал нормальным мужиком. Миха часто, дурачась, просил дать потрогать бицуху, Андрей, поддерживая шутку, невозмутимо позволял, и Миха осторожно, но с силой сжимал пальцы на его плече, гладил кожу, потом отпускал и отчего-то отводил глаза. Любить сладкую сдобу сверх меры Андрей не перестал, чертик сел и на второе плечо. Заменить плюхи на плюшки — отличный каламбур. Только на самом деле ничего не сменилось, одно дополнило другое. В турах Миха был особенно… уязвим, что ли. С подшивкой он катал их, будто вынося пытки, без — заливаясь бухлом по самые шары и рискуя сорваться каждый момент. Сам бы он, может, еще и держался, но орги спрашивали что-то в духе: "Сможет ли Горшок выступить? Не надо ли подогнать?" Миха терялся, зависал, все вокруг принимались делать вид, будто ничего не слышали, и Андрей, чувствуя себя какой-то мерзкой воспиталкой, вредной училкой принимал решение за Миху: нет-нет, ничего не надо, Горшок преодолел свою наркозависимость, неплохо бы вам зарубить это на носу и разнести по миру, чтобы таких ситуаций не повторялось. Миха смотрел на него и с ненавистью, и с облегчением. Вот что было странно: в таких ситуациях раньше надо было отойти с Михой в сторонку, долго убеждать его не нажираться в говно, не ставиться, не дебоширить, теперь можно было просто обнять его, и этого было достаточно, чтобы его удержать. — В зал со мной пойдёшь? — как-то предложил Андрей уже в Питере. Миха битый час ворчал о том, что он набрал вес и теперь отвратительно выглядит. — Да что я там буду делать? — спросил Миха и зачем-то подъебал: — На тебя, красивого, смотреть? — Ну ты на меня красивого посмотришь, я на тебя красивого, — беззлобно сказал Андрей. — Ты чего, Миш? Миха явно смутился и отвёл глаза: — Я это.. Про красивого серьёзно. — Так и я, — сказал ему Андрей, подошёл, потрепал по отросшим волосам. — Ты не гони на себя, Мих. Несколько килограммов на самом деле не меняют ничего, кроме размера одежды. Ты красивый был, есть и будешь. — Обожаю тебя, Андрюх, — сказал Миха, всё ещё отводя глаза и одновременно подставляясь под ласкающую руку. Горшка осаждала очередная группка поклонниц. Он пытался отбыть повинность, раздать автографы, сфотографироваться, корча рожи в остатках концертного грима, и поскорее свалить — Андрей знал, что в этот день Миха чувствовал себя не очень и хотел даже пропустить пьянку после концерта, чтобы отлежаться. Девушки же явно жаждали навязать Михе свою приятную компанию до конца вечера, а ещё — чтобы он выбрал одну-двух и провёл с ними время в более интимной остановке. Миха заметил Андрея, замахал ему рукой: — О, Князь, иди сюда! Пока Андрей шёл, Миха торопливо заговорил: — Вот вам Князь, он и красавчик, и этот… ловелас. Девочки, ну пустите, ну не могу я, понимаете? — Да какой же он красавчик? Он же толстый, — фыркнула одна из девчонок, не заметив, что Андрей подошёл достаточно близко, чтобы это услышать. Её подружка, покосившись на Андрея, ткнула её локтем, та оглянулась, ойкнула и потупилась. Миха на это представление внимание не обратил и отчего-то взбеленился: — И что, что толстый? Ё-моё, не в этом вообще дело! Ты вон тоже с сиськами мелкими, и че? Я тебе что-то говорю об этом? Как будто если толстый, то сразу некрасивый. Мне вообще тощие не нравятся, поняла? Андрей протиснулся между девчонками, положил Михе руку на спину между лопаток. Тот мигом перестал орать, и Андрей вступил: — Девушки, Горшка сейчас интересует только постель без женщин в ней. Приболел. Приходите на следующий концерт, тогда обязательно! — он подмигнул девчонке, которая назвала его толстым, та покраснела, и Андрей, чувствуя себя мелочно отмщенным, потащил Миху в номер, по пути отчитывая его: — Ну что ты на бабу разорался-то? Совсем дурной? — Да блин, а че она? Если не худой, так и не красивый? Хуйня это! — Конечно, хуйня, — согласился Андрей. — Такая, что и внимания твоего не стоит. — Ну нифига себе не стоит! Ладно бы она про что попало хуйню несла, а она про тебя! Ты некрасивый, понимаешь, да? Некрасивый! Ты! — Миха возмущенно уставился на Андрея, раздувая ноздри. — Ты мне сейчас большую травму нанесешь, чем её слова, — засмеялся Андрей. — Да не, я ж наоборот, ё-моё. Ты красивый. Прям охуеть какой. Реально, — Миха остановился, посмотрел Андрею в лицо с каким-то странным восторгом, нажал пальцем ему на кончик носа, как на кнопку, а потом наклонился, весь красный, прижался лбом ко лбу Андрея и закрыл глаза. Андрей встревожился: очень уж горячий был Миха, похоже, приболел он сильнее, чем казалось. — Давай-ка не пытайся меня склеить, — пошутил Андрей, а продолжил уже серьёзно: — Топай в номер. Сейчас таблеток тебе каких-нибудь найдём, ты же горишь весь. Миха угукнул, постоял так ещё немного и потом отлип от Андрея. Миху притащили в номер пьяным в дымину. — Забирай свое сокровище, — невероятно ехидно сказал Яша, прислоняя Миху к стене. — Чего мое-то? — усмехнулся Андрей. — Коллективное. — После этого вечера, Князь, чисто твоё. — Да что случилось-то? — забеспокоился Андрей. — Да ему чек предложили. Андрей побледнел и открыл было рот, но Яха продолжил: — А он этому чуваку, по ходу, нос сломал. Въебал ему и стоит орёт: "Меня Князь никогда не простит, понял, да?! Нахуй так жить будет? Мне он нужен! Нахуй все пошли со своим говном!" Балу к нему подходит, а Миха и его нахуй шлёт. А потом сел и давай стопку за стопкой хлестать. Андрей усмехнулся: — Яш, ты ври, да не завирайся. Яха пожал плечами: — Не хочешь — не верь. Ну я пошёл, давай, до завтра. Едва закрылась дверь, Миха отлип от стенки, совершил несколько преувеличенно твёрдых шагов и рухнул на кровать на спину прямо в плаще и гадах. Андрей покачал головой. Надо же, Миха целый подвиг совершил. И, получается, сделал это ради него. Это было очень странно и невероятно лестно. Раньше Миху особо ничего не останавливало, а тут он, получается, стал важнее, чем хмурый. Андрей, растрогавшись, решил позаботиться о Михе. Первым делом он снял с него обувь. Потом он наклонился к Михе, сказал: — Мих, проснись на минутку. Давай тебя разденем. Миха распахнул глаза, неожиданно вскинул руки, потянул на себя Андрея, заставляя его потерять равновесие, чтобы прижать к себе, невнятно проговорил: —Я бы лучше тебя раздел, — и вырубился обратно, так и не разжав рук. Андрей полежал на нём немножко, переваривая сказанное. Должно быть, с бабой Миха попутал. Потом он осторожно выбрался из Михиных рук, оставив идею снять с него плащ. Андрей зашёл в палатку, предоставленную им фестивалем, и сразу же вышел. — Князь, да ты чего? — полетело ему в спину. Он стиснул кулаки, зашагал туда, где, насколько ему было известно, были туалеты. Умывшись, он набрал воду в пригоршни, вылил себе на макушку, а потом мокрыми руками полез за сигаретами. Он сделал несколько жадных глубоких затяжек и заметил, что у него перестали трястись руки. То есть они тряслись всё это время, а он даже не замечал. Как вернуться, он не знал. Парни скооперировались с парой ребят из других групп, и прокурили к херам всю палатку, на столе, как он успел заметить за те секунды, что он был внутри, лежала целая горка из бошек. И что было делать? Целый день шляться по фестивалю, болтать со всеми подряд, дожидаясь выступления? Офигенно клёвый досуг. Может, в жопу это всё? Ну ведь смешно же так бегать от такой безобидной хуйни, ещё был от сигарет так шарахался. Это ведь всего лишь один день, потом фестиваль закончится, он не будет ничего покупать, отчего бы не покурить? Здоровое тело, пахнущее травой, сигаретами и бухлом навалилось на него сзади. Миха устроил подбородок у Андрея на плече, руки положил на живот, прижал к себе: — Ну ты че, Андрюх? — Да ничего, — ответил Андрей, — нормально всё. — Ну вот че ты пиздишь-то? — обиженным тоном спросил его Миха и легонько боднул головой в висок. — Я ж понимаю, что тебя тянет. Ты знаешь, да? — Ну ты мою фигню со своей проблемой-то не сравнивай, — обиделся Андрей. Вот опять это отношение, как к наркоману, вроде ж прошли это уже, сколько можно. — Так я не только про то, ё-моё. Есть другие вещи. Они даже не зависимость конкретная, а просто привычка или там желание, понимаешь? Хочется пиздец, а ты держишься изо всех сил, потому что так нельзя, — Миха чуть плотнее прижался к нему, крепче стискивая руки. — Это что за желания у тебя такие? — удивился Андрей. Миха горячо и мокро фыркнул ему в ухо: — Тайные желания, Андрюх. Потом он отстранился. Андрей обернулся к нему: Миха со смущенным видом ерошил волосы, потом заулыбался Андрею: — Пошли по палаткам. Найдём кого-нибудь, кто не дует, а просто бухает. По сути это было ровно той же идеей, что была у Андрея и казалась ему скучной и какой-то унизительной. Но Миха рядом всё менял, этот поход сразу превратился в глазах Андрея в весёлое дуракаваляние. Он подошёл к Михе, порывисто обнял его, отодвинулся, держа ладони на его руках, и сказал, глядя в глаза: — Спасибо, Мих. Кто-то свистнул Андрею в спину: — Вы ещё пососитесь тут! — Тебя, блядь, спросить забыли, — огрызнулся Миха. — Захотим и пососемся! Андрей почувствовал нестерпимое желание сделать очевидную глупость. Наверно, о каких-то таких желаниях Миха и говорил. Он подался к Михиному лицу, планируя чмокнуть его в губы, но вместо этого почему-то накрыл его рот своим, всосал его нижнюю губу, а потом отстранился. — Доволен? — крикнул он, оборачиваясь. — Пидарасы! — ответил им быканувший на них чувак и затерялся между палатками. Андрей снова повернулся к Михе. Тот стоял, зависнув, трогал пальцами влажную от слюны Андрея нижнюю губу — Извини, — сказал Андрей. Так себе вышло, хотел шокировать какого-то левого хера, а шокировал Миху. Миха поднял на него глаза. Выглядел он отчего-то ужасно тоскливо: — Да нормально всё. Мне, может, даже понравилось, — заржал он, но Андрей знал его достаточно хорошо, чтобы понять, что смех этот притворный. Хотелось расспросить Миху, как он вообще: Андрею было очевидно, что не всё нормально, но тот вдруг вцепился ему в руку чуть выше локтя и потащил куда-то в проход между палатками. В первой же им повезло найти бухло и приятную компанию, и Андрей выкинул из головы все свои тревоги. Идея пойти на ночной пляж с парой бутылок вина была отличной ровно до того момента, пока туда же не завалилась компания подростков, не села неподалёку. Сначала это просто немного раздражало: атмосфера ночного берега, куда доносились приглушённые звуки из окрестных баров и клубов, была нарушена гомоном и криками. А потом мальцы пустили по кругу косяк. Миха до того лежавший на спине и глядящий в тёмное небо, резко сел, рявкнул в их сторону: — Эй, слышьте! Если курите, так валите отсюда подальше, блин! В ответ прилетело несколько громких возгласов на незнакомом языке — вероятно, их послали на хуй. Миха явно собирался продолжить дискуссию, и ему было всё равно, что собеседники его не понимают. Андрей хлопнул его по плечу: — Да забей, Мих, — поднялся и пошёл к морю. Он заходил в тёплую воду медленно, не торопясь, стараясь идти так, чтобы, когда он потеряет дно под ногами, поплыть в сторону лунной дорожки. Когда он был на глубине по пояс, сзади раздался плеск: человек большими шагами забегал в воду. Ясное дело, это был Миха. Андрей ожидал, что тот проскачет мимо, но Миха схватил его за плечи, толкнул всем телом, сбивая с ног, роняя в воду, и сам свалился прямо на Андрея. Едва вынырнув, Миха заржал. Андрей, отплевываясь от воды, которой он немного хлебнул, и песка, попавшего в рот, хотел было наорать на него, но вдруг, заразившись Михиным весельем, передумал. Вместо этого он ударил рукой по воде, посылая в Михино лицо целую струю. Какое-то время они брызгались, хохоча, потом Андрей, устав, решил сбежать, поплыл прочь от берега. Миха замешкался, потом забултыхался где-то позади. Андрей плыл изо всех сил, потом, решив, что оторвался, остановился, оглянулся. Михи не было видно ни рядом, ни у берега. Сердце сжалось: неужели что-то случилось? В следующий момент Андрей почувствовал, как его купальные шорты сдергивают до колен. Он брыкнул ногой, попал во что-то мягкое, и почти сразу рядом с ним всплыл Миха. Андрей, наоборот, ушёл под воду, натянул шорты обратно. Вынырнув, он все-таки принялся ругаться: — Какого хуя, Мих? — Не, ну а че, — смеялся Миха, — поплавал бы с голыми коками. Когда они вышли на берег, мальцы, к счастью, свалили. Андрей, игнорируя ночную прохладу, улёгся на песок, не вытираясь, раскинул руки и ноги. Миха, наоборот, зябко укутался в полотенце, потом надел футболку. Он сел рядом, посмотрел на Андрея задумчиво, а потом взял сухое полотенце и принялся осторожно вытирать живот и грудь Андрея. Странным образом, это было удивительно приятно и физически, и морально. Михина неуклюжая забота — сколько она уже окружала Андрея? Как так вышло, что Миха вообще оказался способным на неё в таких количествах и так долго? И почему Андрей никогда как следует не давал ему понять, что он замечает и ценит ее? Он сменил позу, оперся на локоть одной руки, другой накрыл Михину ладонь на своём животе, сжал. — Спасибо, Мих. Миха замер, Андрей почувствовал, что Михина рука сжимается в кулак под его ладонью. — Не надо этого, — тихо сказал Миха. — Я вижу, что ты для меня делаешь, и я благодарен. — Ты не понимаешь, — покачал головой Миха. — Я это не так делаю, как ты думаешь. Не потому что виноват или что-то ещё. — Так говоришь, как будто происходит нечто ужасное, — усмехнулся Андрей. — Ты заботишься обо мне, я — о тебе, это нормально. — Нет, не нормально, — упрямо сказал Миха. —Ты реально не понимаешь. Он убрал руки, резко встал, подобрал с песка своё полотенце и пустую бутылку и пошёл в сторону их отеля. Миха обрушился на него всем телом, вырывая из сна и выбивая воздух из лёгких. Он был одет в плащ, под плащом у него была залитая чем-то мокрая липкая футболка, и Андрей немедленно извозился в этой дряни. — Мих, ты что, охуел? — рявкнул он Михе на ухо. Тот как будто и не заметил, что на него орут, вцепился в Андрея и горячечно забормотал: — Андрюх, помоги, пожалуйста, помоги. Как бы Андрей ни был недоволен этой Михиной выходкой, его злость приугасла, её затмила тревога: — Что случилось, Мих? — Я говно, — сказал Миха. — Я не удержался. Я взял чек. — Да ты, блядь! — злость вернулась, став ещё сильнее, Андрей дёрнулся, пытаясь спихнуть Миху. Охуенно тот придумал: припереться вмазанным и мозги Андрею начать ебать. — Там в кармане, — продолжил Миха, будто и не заметив Андреевой возни. — Я не стал сразу. А потом пошёл сюда. Помоги мне. Пожалуйста. Это было что-то новенькое: Миха купил и не поставился сразу? Пришёл к Андрею? — Мих, где? — переспросил Андрей. — В плаще, — ответил Миха. Андрей влез руками в его карманы. В правом обнаружился весь джентльменский набор: шприц, ложка, зажигалка, пачка сигарет, упаковка таблеток — видимо, аскорбиновая кислота, и пакетик. Андрей вытащил его, сжал в кулаке. Нужно было добраться до туалета, выкинуть это говно, но сверху по-прежнему лежал Миха. — Ну что я за говно такое? — спросил тот у Андрея. — Там в ресторане дилер всю ночь сидит. Ты сейчас выкинешь, а я сбегаю за ещё одной. Почему я не могу? Я не хочу так. Я никогда не могу получить то, что хочу. Андрей почувствовал, как на его лицо капнула влага. Миха плакал, вздрагивая всем телом, и Андрей ощутил, что готов прямо сейчас сбегать на первый этаж и в кашу отметелить этого барыгу чем-нибудь тяжелым. Вместо этого он запихал героин куда-то между каркасом кровати и матрасом, потом вплел пальцы в Михины волосы, потянул его на себя и стал целовать его лицо, куда придётся: в нос, подбородок, щеки, лоб, глаза, даже губы. Это был очень странный порыв, совершенно не в характере Андрея, он бы и со своей плачущей девушкой, наверно, так бы не сделал. А тут вот отчего-то прорвало. Миха жмурился, Андрей почувствовал под своими поцелуями складку между бровей, и остановился на ней, так прижавшись к ней губами. Ему на подбородок всё ещё капали иногда Михины слезы, но их становилось всё меньше. Андрей наконец решился заговорить. Говниться уже не хотелось, было очевидно, что Миха совершил колоссальное усилие над собой: — Мишка, ты такой молодец, что удержался. Я так горжусь. Если тебе будет снова тяжело, ты лучше сразу приходи ко мне. Когда угодно. У меня всегда будет время для тебя. — Можно я побуду с тобой? — спросил Миха. — Так я ж только что тебе это сказал, — ответил Андрей. — Давай, раздевайся, ложись. Он пошёл в ванную, чтобы смыть с себя Михину липкую дрянь, а заодно спустить порошок в унитаз. Когда он вернулся, Миха, раздевшись до трусов, уже лежал, но почему-то разлегся он в Андреевой кровати. Андрей, вздохнув, наклонился было накрыть его одеялом, но Миха поймал его за руку: — Пожалуйста, побудь со мной. Андрей сел на край кровати, протянул свободную руку, погладил Миху по голове. — Полежи со мной? — попросил тот. Андрей хотел было соскочить с этой темы, или хотя бы надеть футболку и штаны, и вернуться, но тот по-прежнему цеплялся за его запястье, и Андрей, запретив себе думать о том, насколько это странно на грани с ненормальным, лёг напротив Михи. Он старался держать дистанцию, но тот подался вперёд, оплел Андрея руками и ногами, замер, всё ещё изредка вздрагивая. Андрей вздохнул, дотянулся до одеяла, накрыл их обоих и постарался снова уснуть. Утром он проснулся с затекшим телом в пустой постели. Миха встал раньше и куда-то свалил, а потом он весь день шарахался от Андрея. Было немного обидно, но Андрей в целом его понимал, ему тоже было бы неловко общаться со свидетелем момента такой слабости. Андрею налили третью или четвертую рюмку коньяка, он протянул к ней руку, и вдруг заметил, как напряжены его плечи. Он напряг мышцы сильнее, потом расслабил, и почувствовал, как зажим немного уходит. Что так сильно его взъебывало? Шумные девчонки, ни с одной из которых не хотелось переспать? Усталость от длинного автобусного перегона, после которого не удалось нормально отоспаться, и концерта? Два типчика: один с виду такой, что мог бы попасть в энциклопедию как иллюстрация к статье "барыга", другой — планокур, который не то что предлагал — убалтывал всех и каждого угоститься его стаффом? Чувство, что из-за барыги Миху необходимо пасти, чтобы не было, как недавно? Тогда Миха чудом удержался, а теперь? Или Миха, до сих пор сторонящийся Андрея, повисший на плечах у орга концерта, толкающий ему какую-то идею? Да все, блин, вместе. Андрей забрал со стола бутылку коньяка — в ней было буквально на донышке, подошел к официантке, спросил, есть ли сладкая выпечка. Официантка удивилась: да кому нужны заветренные булки? Оставалось несколько полузасохших плюшек. Андрей забрал их и ушел в их с Михой номер. Миху не стоило ждать скоро, возможно, его не стоило ждать этой ночью, возможно, его не стоило ждать вообще — все-таки рядом крутился барыга, а остальные не были готовы вставать между Михой и его зависимостью. Можно было попробовать выкинуть это всё из головы и расслабиться: вскипятить водички, заварить чаю из пакетиков, бахнуть в кружку коньяка, съесть эти несчастные плюшки, чтобы отвлечься от мысли, что можно пойти, накуриться в сопли и не думать обо всём этом, и не считать себя виноватым, если без него Миха сорвется. Но дверь в номер хлопнула, в комнату вошел Миха, и Андрей встал, подошел к нему, заглянул в глаза: ну что, сдался? Ширнулся? — Да чистый я, — улыбнулся Миха. — Ты чего тут? Как было сказать, "чего он тут"? Да Андрей и сам бы начал зевать на второй минуте этой длинной скучной истории. Вместо этого Андрей подошел еще на шаг, положил руку Михе на плечо: — Должен признаться, Мих, у меня тоже есть зависимость, — сказал он очень серьезно. Миха изменился в лице, посмотрел на него обеспокоенно, приоткрыл рот, готовый расспрашивать, и Андрей, ухмыльнувшись, продолжил: — Жить не могу без плюшек! Миха, вместо того чтобы разозлиться, психануть, назвать прикол тупым, отчего-то опустил глаза и принялся чесать в затылке: — Это я заметил, Андрюх. Андрей проследил направление его взгляда: Миха смотрел не в пол, он буквально пялился ему на живот. Майка Андрея задралась из-за того, что он поднял руку, и между ее краем и ремнем виднелась полоска кожи. Андрей потянулся поправить, но Миха перехватил его запястье: — Оставь. — Ты чего, Мих? — удивился Андрей. — Блядь, смотреть на тебя не могу, — Миха уставился ему в глаза. Его взгляд был злым и голодным. — Ходишь тут… ты бы себя видел. Понимаешь? Андрей молчал, и Миха продолжил: — Я так, блядь, хочу тебя потрогать. Все время. Теперь понял, да? Андрей убрал ладонь с Михиного плеча, развел руки в стороны, приглашая обняться. Но Миха помотал головой, то ли возражая Андрею, то ли отгоняя какие-то мысли, а потом сделал порывистый шаг навстречу, притянул к себе Андрея одной рукой, другой полез ему под майку, шаря ладонью по животу, наклонился к уху Андрея, зашептал: — Прости, Андрюх, пожалуйста, прости, не могу больше. Терпел, старался, а после того раза терпелка кончилась, — и гладил, то прижимая ладонь вплотную, то едва касаясь кончиками пальцев. Это было охуеть как странно. Это было последним, что Андрей вообще мог ожидать, когда речь зашла о "потрогать". И это было приятно. Это даже казалось слегка возбуждающим. Мысль о том, что он изврат, вертелась на краю сознания, но Андрей запрещал себе ее думать, времени для самообвинений не было. — Пожалуйста, въеби мне, — выдохнул Миха ему на ухо, — потому что сам я не остановлюсь, понимаешь? Рука Михи поползла выше, накрыла грудь, сжала, будто Андрей был девчонкой. И точно так же, как девчонка, которую хорошо приласкали, он почувствовал вполне чёткую волну возбуждения. Миха подался бедрами к нему навстречу, и Андрей ощутил, что не он один тут завёлся. Вот это Михино желание, о котором он так долго говорил… Миха реально хотел его? — Я так хочу… Это как с дозой, понимаешь? Мне так нужно… не могу больше, — прошептал Миха, будто отвечая на невысказанную мысль, еще немного повернул голову и поцеловал Андрея в край уха, в основание челюсти, в скулу, куда-то около носа, в краешек губ и замер, по-прежнему сжимая в ладони грудь Андрея. — Хочешь что, Миш? — спросил Андрей, выдыхая ему в губы. — Тебя. С головы до ног. И в башке. Всего. Облизать. Сожрать. Быть с тобой, — выдал он сразу несколько версий. — Ну оближи, — шутливо сказал Андрей, но тут же ему стало не до смеха: Миха лизнул его в губы, а потом полез целоваться. Ему, выходит, вот это всё было нужно. Получается, это было причиной Михиной заботы — он не мог иначе выразить свою нежность. И это желание было настолько сильным, что могло встать между Михой и его зависимостью. Само по себе это не означало, что Андрей будет приносить себя в качестве жертвы на алтарь Михиной трезвости. Но всё вместе заставляло задуматься: что если Андрею тоже начнёт хотеться? Почти все зависимости можно разделить на двоих, кажется, неплохо будет, если у них общей будет эта.