Кукловод

Как бы ни стремился Миха отмежеваться от отца, некоторые вещи были унаследованы именно от него. Со стороны и не сказать было: панк, пьяница, дебошир, какое уж там сходство с кадровым военным? Но Андрей знал: оно есть. Раз решив стать панком, не отказываться от этого, какого бы говна не пришлось схавать на этом пути? Уйти из дома и не возвращаться из принципа? Фиременное Горшеневское упрямство. Верить в анархию? Быть преданным группе? Юрий Михайлович был точно так же предан своим идеалам. Уж если что-то втемяшивалось в голову Михе, он шел по этому пути с неуклонностью товарняка на рельсах. Да-да, совсем как его отец. А еще было кое-что, что не преломлялось через Миху, а было именно таким, как его отец заложил. На пару с Андреем они перепробовали все наркотики, все, что занюхивали, закидывали, вливали, вкалывали в себя остальные панки. Миха с первого шага заходил далеко за черту: там, где Андрей занюхал дорогу героина, Миха, боявшийся всего медицинского, попросил сделать ему укол. И, перепробовав все это, сделав отметку в уме: ага, вот на этом торчал Сид, а этим упарывался другой мертвый герой, — Миха шел дальше. Попробовать наркотики? Да, давайте. Подсесть на наркотики? Однозначно нет. Тоже воспитание Юрия Михайловича. Андрей, конечно, тоже не подсел. Пока окружающие ставились, он позволял себе раз в несколько недель дорогу героина. Всего одну, немного расслабиться, перезапустить мозги. Да и это, в общем-то, было лишь приятным дополнением, на самом деле не нужным. Необходимыми были Миха, стихи, музыка, рисунки, группа. Армия не изменила Андрея, а вот мир, пока он служил, изменился необратимо. Если раньше они с Михой были как будто намертво приклеены друг к другу, то теперь Миха отдалился. Вроде все было как прежде: дружба, совместные пьянки, концерты, группа. Но прежнего притяжения не было. Миху отнесло от него какими-то идеями, людьми, он встретил Анфису, в конце концов. Как будто Андрей был Питером Пеном, вечным мальчишкой, а все вокруг росли. Миха рос. Не в характере Андрея было чувствовать себя ненужным: то свободное время, которое он раньше целиком проводил с Михой, он теперь коротал один за творчеством. Писал тексты для группы, писал музыку, которую Король и Шут никогда не сыграет со сцены, и снова писал тексты уже для нее, рисовал. Но времени все равно было слишком много, и творчество не было способно занять его полностью. Все лешие, разбойники, ведьмы, вурдалаки, тролли и колдуны его мира не могли загородить его от армии мыслей, неумолимо надвигающейся на него. Возглавляла силы неприятеля одна, наиболее гадкая: не так уж он и его мир Михе и нужны. К счастью, Андрей знал проверенное средство перезапустить мозги. Дороги для перезапуска скоро перестало хватать, и он перешел на уколы. Можно было переломаться, соскочить, но зачем? Его жизнь и так его вполне устраивала, почти все необходимое в ней по-прежнему было: стихи, музыка, рисунки, группа, а недостающие части мозаики отлично заполнили сперва порошок, потом раствор. Это временно, убеждал себя Андрей, не в первый раз такое происходит, Миха устанет и вернется, никогда раньше Андрей ему не надоедал. Но отчего-то Миха не уставал, а будто еще больше отдалялся, в тех ситуациях, где он раньше с разбегу подхватывал бы мысль, забирался бы по этой ниточке в башку Андрея в считанные секунды, и выкладывал там все,что принёс за душой, теперь он мялся, приходил к обсуждению осторожно, будто чужой. Андрею хорошо удавалось открывать все замки, распахивать навстречу Михе все двери, но взять за руку и отвести в их мир, в который Миха теперь не погружался, а топтался у границ, он не умел. Пытался, но выходило, будто он стоит по другую сторону границы и манит Миху, а тот этого в упор не видит, а если и видит, то в приглашение не верит. Такая ирония: Андрей никогда не хотел панковать, но в итоге половина его жизни проходила в отвратительных притонах под дозой. На другую половину он все еще жил прежней жизнью: спал у родителей, через силу заставлял себя есть мамины котлеты, занимался творчеством, даже записал себе акустический альбом на дешевый кассетник. Лишь одно темное пятно из той, "панковской" жизни пачкало все это прежнее, до сих пор светящееся тусклым светом: в одной из папок со своими рисунками он прятал чек и закопченную ложку. — Поговорить надо, — тяжелая Михина рука легла ему на плечо сразу на выходе с точки, пальцы сжались. — Обсудить что-то надо? Так пацаны уже ушли, давай завтра, — сказал Андрей, разворачиваясь к нему. Вообще-то ему нужно было скататься по одному адресу, часики тикали, время поджимало, хуево ему станет уже через какие-нибудь полтора часа. Но так и быть, поговорить с Михой можно было. На улице уже смеркалось, фонари еще не зажгли, в тенях можно было спрятать свою обиду: наконец-то ты хочешь поговорить со мной, но лишь потому что тебе что-то там "надо". — А ты придешь завтра? — спросил Миха с наездом. — Всего пару раз репу пропустил, и сразу в прогульщики Шурка записал? — усмехнулся Андрей. Ох уж этот Балу с его тетрадочкой. — Можем посмотреть, да. Сколько раз Шурка записал, что тебя нет, что ты опоздал. Реально хочешь? — Да ты и сам… — Андрей хотел сказать, что Миха не отличается пунктуальностью, но тот перебил его громко и злобно: — А ты на меня не кивай! За себя отвечай, понял, да? — А не охуел ли ты на меня наезжать? — удивился Андрей. — Просто офигенно поговорили. Мог сразу сказать: собираюсь на тебя говниться? Ну так, по-честному. — По-честному: тебя где носит? — Да дома я сижу, где мне еще быть-то, — солгал Андрей. — Думаешь, совсем Горшок дурачок, можно ему хуйню лепить?! — рявкнул Миха, а потом сказал как-то устало: — Андрюх. Я ж звонил. И приходил. — Ну, разминулись, — пожал плечами Андрей, нетерпеливо притопывая ногой. Ему действительно было уже пора. Очень давно пора. И разговор ему не нравился. — Я не в первый раз это вижу, понимаешь, да? — Меня? Конечно не в первый, ты что, Мих, — что Андрей понимал, так это то, что он уже откровенно юродствует, но остановиться не мог. — Андрюх, мы ж друзья? — спросил Миха все тем же усталым тоном. — Ну да, — растерялся Андрей. Он-то уж точно Михе быть другом не переставал. Да и Миха ему, наверно. Просто Миха… существенно расширил свой круг общения. — Тогда не в службу, а в дружбу: руки покажи? Сердце у Андрея ушло в пятки, но он протянул Михе ладони очень уверенно, и тут же заметил, что пальцы дрожат. Но это, конечно, было не от страха, а от того, что он начинал опаздывать. В следующий раз он никогда не будет так туп, он будет рассчитывать время, чтобы не впритык, он… — Андрюх, я про вены. — Как ты мог, сука? — орал Андрей, пока его паковали в машину Скорой прямо у порога репточки. Они же поговорили вчера, Андрей же обещал завязать, он пришел на репетицию почти вовремя… и посередине нее на точку вошли Юрий Михайлович и санитары. Ещё один фамильный Горшеневский способ решения проблем: наворотить хуйни в уверенности, что они полностью правы и таким образом получат то, что им надо. — Пап, они могут подождать? — спросил Миха, жалобно глядя на отца. — К каталке привяжем, и поговорите со своим другом, молодой человек, — пообещал Михе тот санитар, что постарше. Андрей подергался в вязках — бесполезно, работники карательной психиатрии знали толк в своем деле. В машину Скорой влез Миха, уселся на место санитара, посмотрел на Андрея, выглядя ебаным скорбящим Иисусом. Андрей плюнул в него — не долетело. — Как ты мог? — прохрипел он. Оказалось, сорвал голос, пока орал. — А ты? — горько спросил Миха. — Как же группа, Андрюх? Как же мы? — Чего? — Андрей аж глаза распахнул. — Какие "мы", Миха? Нет никаких "мы" уже давно, с тех пор, как я из армии пришел. Терять было нечего, когда еще предоставился бы такой отличный момент, чтобы высказать все, что на душе накопилось. Пакуют на принудительное лечение в дурку? Идеально. Потом всегда можно будет сослаться на наркотический психоз. Если это "потом" вообще наступит. — Ты для меня был всем. А я для тебя — ну, еще один приятель, получается, — начал Андрей, подняв голову и плечи, насколько мог, чтобы лучше видеть этого предателя поганого. — Я не… — попробовал встрять Миха. — Ты да, — заткнул его Андрей. — Ты меня как встретил? Как будто я чужой. Цивил какой-то из армии вернулся, голова, чтобы в нее есть, что с таким общаться? Не то что клевые панки с их анархией. Да и некогда, Анфиса же, любовь у вас. Давай, Андрюх, тексты, и не мешайся, Андрюх, некогда мне. Выпалив все это, он обвалился обратно на каталку, тяжело дыша. Вот и сказал. Легче стало? Да нихуя. — Думаешь, я б для чужого такое сделал? — тихо спросил Миха. Андрей подергал руками в вязках. Да, с кем попало "такое" не учинишь, только если ты уверен, что тебя простят, зная, что на это ты пошел, любя и заботясь. — Нет, зассал бы, — зло сказал Андрей. — А так по старой памяти думаешь, что тебе можно все со мной. Нихуя подобного. Ищи нового карманного писателя. Выйду — снова заторчу. И передразнил: — Понимаешь, да? — Понимаю, — неожиданно согласился Миха. — Я реально ссыкло. Сперва зассал подойти после армии, да? Боялся, что не нужен тебе больше, понимаешь? Потом реально все стало выглядеть, что не нужен, и еще страшнее стало, понимаешь, да? Видел, что с тобой что-то происходит, и тут тоже спросить зассал. Зассал показать, что скучаю. Что переживаю. Что мы с Фисой расстались. Что был у тебя дома, что альбом твой послушал. Зассал поговорить с тобой, когда все понятно стало. Зассал убедить лечиться, и вот так сразу тебя… — Давай скажи еще, что хотел как лучше, — прошипел Андрей. — Я реально хотел, — печально сказал Миха, а потом вдруг наклонился к Андрею и зашептал: — Андрюх, ты это… прости меня, пожалуйста. Понимаешь… Нахуй мне какие-то тексты, если они не твои. Какая может быть группа, если в ней нет тебя? Понимаешь, да? И жизнь без тебя — говно тухлое. Были все-таки у Михи отличия от отца: извиняться старался. Криво, косо, но уж как получалось. — Сам ее в говно и превратил, — тихо сказал ему Андрей. — Сам, — согласился Миха. — Только ты со своей так не делай. Ну какая наркота, если у тебя целый мир? — Одиноко в нем без тебя, — неожиданно признался Андрей. — Если обратно пустишь… — Пущу, — сказал Андрей. Как я могу не пустить? — хотелось добавить ему, но вместо этого он сказал грубо: — Давай, вылезай уже. Хочу быть в дурке, когда начну орать и в штаны от боли ссаться. — Поправляйся, — неловко сказал Миха и полез из машины. — Юрию Михайловичу благодарность передай, — бросил ему в спину Андрей. Чистым быть было сложно, но Андрей держался. Он не мог просто так пустить кобыле под хвост все, через что прошел: и ломку, и чудовищные условия психушки, и помощь Михиных родителей, и всеобщие усилия скрыть правду от родителей Андрея, и старания группы помочь Андрею держаться. И, конечно, держал Миха, постоянно бывший рядом, и их мир на двоих. Это была очень надежная стена, отделявшая Андрея от его зависимости. — Мих, ну что с моей музыкой не так-то? — искренне недоумевал Андрей. Он принес в группу столько готовых песен, что хватило бы на альбом, и все Миха зарубил, одобрив, правда, больше половины текстов. — Андрюх, ну вот тексты… тексты заебись, да. А музыка… ну как сказать-то? Не твое это. Надежная стена, отделявшая Андрея от зависимости, оказалась из тонкой рисовой бумаги, и к ней только что подошел хулиган, вынул палец из сопливого носа и проткнул им дырку прямо посередине. Невыносимо захотелось поставиться, стереть этот момент из головы. Андрей держался. Никак нельзя было все проебать. Он еще и еще раз поговорит с Михой, докажет, убедит, что его музыка — тоже часть их мира. Тур в поддержку нового альбома (Горшок — музыка, Князь — тексты) подходил к концу, когда Андрей увидел, как на пьянке Реник сидит рядом с Михой, втирает ему что-то о том, каким по музыке должен быть следующий альбом, а Миха кивает и явно одобряет всю тему. То есть Ренегату можно, а Андрею — "музыка не твое"? Охуенно, Миш, спасибо. Андрей встал, вышел из комнаты, — Миха был слишком поглощен Реником, чтобы заметить, — и отправился на поиски. Недолго было, умеючи. Первым, что Андрей вспомнил наутро, были Михины глаза, полные ужаса, его руки на лице. Потом — бригаду Скорой, укол, немедленные отхода. Это объясняло, почему ему так хуево. Миха сидел на полу рядом с кроватью Андрея, положив на нее локоть, и спал, в этот локоть уткнувшись. Андрей почувствовал приступ злобы и обиды сильнее вчерашнего и ткнул Миху ладонью в голову. Тот встрепенулся, посмотрел на Андрея еще в полусне, но уже с тревогой: — Андрюх? — Воды дай, — прохрипел Андрей. Миха протянул руку к голове Андрея и дал ему стакан, стоявший на тумбочке. Андрей жадно выхлебал его за раз и уставился на Миху. Тот, на удивление, не выглядел злым, только бесконечно печальным. Сейчас начнется, понял Андрей и бросился в атаку первым: — Что, сейчас расскажешь мне, как я подвел группу и сколько концертов мы отменяем? — Почему, Андрюх? — тихо спросил Миха. — Я не понимаю. — Ну как сказать-то, Миш? Понимать — не твое, — ядовито ответил Андрей, даже и не надеясь, что Миха узнает его слова. Но тот узнал: — Это ты из-за того, да? Из-за музыки? — Знаешь, что самое обидное, Мих? Я для тебя — говно, а не автор музыки, а вот Реник — величина! Авторитет! Может, он и тексты тогда тебе напишет, и вторым вокалистом будет? А я пойду свои песни, недостойные твоего тонкого слуха, писать. В этот раз Андрей не собирался скрывать свою боль годами, нет уж. Пусть Миха наконец-то поймет, что Андрей ставился не просто из-за того, что он наркоман ебучий, а чтобы не испытывать такой боли, которую ему не мог принести никто, кроме Михи. — Андрюх, я не думал, что тебе это настолько важно, — виновато сказал Миха. — Да от нехуй делать к тебе со своими песнями несколько лет лезу, — саркастически сказал Андрей. — Андрюх, пожалуйста, не надо, я не то хотел сказать сейчас. И тогда, — начал Миха, и Андрей уже был готов наброситься на него: даже тут не дает поговорить о том, что так важно для Андрея. — Я не хотел сделать тебе больно. Андрей мигом сдулся. Тот же палец, который так неосторожно продырявил его защитную стену, точно указал на то, что гнало Андрея к героину. — Я идиот, — признал Миха. Утро было полным чудес. — Просто, блин, ты можешь говорить мне, когда тебе больно, а не идти гаситься? — с отчаянием спросил Миха. — Я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня. Похуй на группу, ты… — Ты мне в глаза-то не пизди! — возмутился Андрей. — Да е-мое, я не так сказал. Опять. Всегда не так говорю или молчу. Понимаешь, ты самое важное. Без тебя всего этого не будет. Я без тебя не хочу. Не могу. Не как тогда. Хочешь музыку делать? Давай, — Миху явно несло, и чтобы он не наговорил совсем уж лишнего, Андрей встрял в его поток мысли с совсем уж диким предложением: — Акустический альбом сделаем? Втайне он надеялся, что выведет Миху на агрессию: он все еще злился, хотел поорать, выпустить пар. На лице Михи отразилась внутренняя борьба — Андрей знал, что он хотел играть тяжеляк. — Сделаем, — неожиданно согласился Миха. — А как же настоящий панк-рок? — Андрей не мог не проверить Михину решимость. — Настоящий панк-рок — это играть, что хочется, — твердо сказал Миха, явно убеждая самого себя. Будьте осторожны, скорый поезд "Горшеневское упрямство" отправляется с первого пути. У Андрея было все, что ему нужно: Миха, музыка, стихи, рисунки, группа и твердое решение, что от боли он больше бегать не будет, и если вдруг ему случится ее испытать, скрывать ее от Михи он ни за что не станет.