Между строк

Дом Уильяма не богат, но обставлен со вкусом. Пара картин на стенах, пара дизайнерских безделушек на комоде, длинный диван да кресла по обе стороны. Проходя в гостиную, Скотт пытливо рассматривает интерьер. Уже с порога его что-то смущает. Странная, но неприметная сходу деталь. И Скотт пока не догадывается, какая именно. Уильям между тем хозяйничает на кухне, мурлыкая себе под нос незамысловатую мелодию. Со звоном, отчётливым в тишине дома, стукаются бокалы. Точно. Вот, что не так. Здесь слишком чисто: неестественно чисто и опрятно, будто Скотт очутился ни у кого-то в гостях, а в павильоне мебельного магазина. Вроде бы ничего особенного — Уильям, видимо, любит поддерживать порядок, — но Скотта его излишняя чистоплотность почему-то напрягает. Уильям возвращается в гостиную, ставя на кофейный столик фужеры и бутылку вина. Разливает напиток по бокалам. Кошачьи глаза переключаются на Скотта. — Что будешь? У меня есть сыр, или можем распечатать коробку конфет. «То, что дольше нести», — думает Скотт, а вслух произносит: — Сыр будет в самый раз, спасибо. И показательно берёт бокал, опустошая его одним глотком. Уильям уходит, пропадая из поля зрения. С мягким щелчком открывается холодильник, а следом выдвигается ящик. Скотт действует молниеносно. Снотворное растворяется в вине, и он прячет пузырёк в карман брюк, принимая непринуждённую позу. Уильям приносит сыр на маленькой деревянной дощечке. Картинно. Фальшиво. Его подача вкупе с окружающей атмосферой искусственно идеальна, как в типичных романтических фильмах. А Скотту нужен этот человек в его истинном проявлении. Сбоку от угощения Скотт замечает нож с широким лезвием и аккуратной рукоятью, которую наверняка удобно держать. Кровь. Дети. Убийства. Скотт отгоняет пугающее наваждение и отворачивается, выдавливая из себя короткое «спасибо». Уильям садится рядом, нахально стирая границы личного пространства. — Мы с тобой нигде не пересекались? — спрашивает он. — Нет, — отзывается Скотт, наливая себе ещё, и беспокойно вертит фужер. — Я бы тебя сразу запомнил. — Вот как? И почему же? — Ты… очень привлекательный. Я обычно не занимаюсь таким… В смысле не знакомлюсь ни с кем, но на этот раз не смог пройти мимо. Ложь получается убедительной. Скотт и правда считал Уильяма обаятельным и даже допускал вероятность отношений с ним, разумеется, при иных обстоятельствах. — Что ж, перед тобой тоже нелегко устоять, — улыбается Уильям, приобнимая Скотта. Коутон не планировал напиваться. Он планировал воздержаться от алкоголя вообще, но ситуация располагает совершенно к противоположному. Он отпивает вина, ожидая, что Уильям последует его примеру. Однако всё, что того волнует — сам Скотт. Уильям овладевает им прямо на диване. Со стороны всё начинается невинно — с поцелуев, но даже они грубые, собственнические. Впрочем, как и всё, что делает Афтон следом. Он целует Скота, пока разрабатывает его пальцами. Вводит сразу два, не давая привыкнуть. Коутон машинально дёргается, хочет отодвинуться, но его удерживают на месте, а язык, что хозяйничает во рту, отвлекает всё внимание. Скотт пытается расслабиться. Благо выпитый ранее алкоголь значительно упрощает задачу, и Коутон сам не замечает, как его поглощает удовольствие. Уильям добавляет третий палец. Разводит их, растягивая Скотта. И двигает ими активнее, ловя в ответ умоляющее, неразборчивое мычание. Оно заводит лишь сильнее, но убийца не спешит, жадно упиваясь состоянием Скотта, распластавшегося под ним. Уязвимым. Беспомощным. Подчинённым ему. Отстранившись, Уильям заглядывает Коутону в глаза. Они объяты пеленой, будто загипнотизированные. А рот — приоткрытый, с влажными, припухшими от ласк губами — так и просит, чтобы ему уделили внимание. Что Уильям и делает. Переплетает язык Скотта со своим, а после кусает за губу, заставляя Коутона вскрикнуть сквозь поцелуй. Кровожадно ухмыльнувшись, он прикладывается к ране, слизывая выступившую кровь. Скотт возмущённо мычит, болезненно жмурясь. Он отворачивает голову в бок и запрокидывает её, не в силах справиться с нахлынувшими ощущениями. Ошибка. Уильям тут же переключается на оголившуюся шею. Ведёт вниз, почти до самой груди, мокрую дорожку из поцелуев и сводит зубы вместе, снова кусая. Много, беспорядочно. Прикусывает мочку уха, затем кадык, затем около ключицы. На коже расцветают яркие, ноющие отметины. Скотт хнычет, жалобно скуля. — Уильям, пожалуйста… — выдыхает он, прося Афтона то ли прекратить, то ли, наоборот, — продолжать. Из-за избытка чувств он едва соображает, что происходит. Где он. С кем он. Реальность заволакивает дымка, что смазывает границы дозволенного. И возводит блаженство и боль на какой-то недопустимый уровень, а они перемешиваются в адский коктейль, затуманивая мозг Коутона ещё больше. Он почти пропускает момент, когда пальцы Уильяма заменяет его член. Только чувствует на миг пустоту, резко сменившуюся заполненностью. Скотт цепляется за спинку дивана, стоит Уильяму нетерпеливо толкнуться внутрь. Его словно прошибает ударом тока, и он инстинктивно сжимается, выбивая из Афтона животный, гортанный рык. Вот же… Да уж, давно Скотт отвык от секса с мужчиной. Да и к тому же фактически с первым встречным. Скотт пробует устроиться поудобнее. Пробует ослабить боль, но Афтон пресекает любую попытку пошевелиться. Уильям не церемонится. Не даёт толком привыкнуть. Он вдалбливается в Скотта, как животное — голодное и дикое. Удерживает его за бёдра, сминая кожу так, что на следующий день точно появятся синяки. Царапает, оставляя длинные, жалящие отметины. Покрой он этими следами Скотта целиком, ему будет мало. Скотт — его личная, безвольная игрушка. И Уильям планирует обращаться с ней, как ему вознамерится. Наклонившись, он вовлекает Скотта в новый поцелуй. — Ты очаровательный, — мурлычет он, и упоение в его хриплом голосе звучит вполне убедительно. Насколько у Скотта всё-таки замечательный ротик, а звуки, что из него вырываются — настоящая услада. Смесь стонов, криков и разгорячённых, прерывистых вдохов. От них просто невозможно оставаться в своём уме. Но ещё больше Уильяма заводит то, как Скотт пытается до самого конца строить из себя недотрогу. Краснеет, отводит взгляд. Но Уильям видит его похоть. Его желание, отпечатанное в жестах, и редких словах. Он замечает то, как Скотт неосознанно подаётся к нему в немой мольбе и как разводит ноги шире, стоит проникнуть глубже. Рука Уильяма ложится Скотту на горло. Обхватывает под подбородком, но Скотт не в том состоянии, чтобы оценить опасность. В висках пульсирует. А дышать становится будто бы труднее. Скотт не понимает, из-за вина ли это, или из-за ладони, что стискивает его шею. Его глаза закатываются, по краям сверкают яркие красные всполохи. Афтон ослабляет хватку только тогда, когда изображение перед Скоттом начинает предупреждающе темнеть. Скотт дёргается вперёд, кашляя и шумно втягивая воздух. Но прийти в себя ему толком не позволяют. Уильям закидывает его ноги себе на плечи и снова раздвигает их. Чуть меняет угол проникновения, насаживая Коутона на всю длину. В ответ — уже ни стон и ни вскрик, а что-то невнятное и измученное. Скотт растянут, но даже так в нём тесно. Узко, горячо. А трение члена о плоть, что сжимается вокруг, отзываясь на каждое движение, сводит с ума. Толчок. И ещё. И ещё. Скотт чувствует их все. Происходящее неправильно, дико, но настолько хорошо, что Скотта накрывает стыдом при одной только мысли. Он окончательно плавится в чужой хватке, словно безвольная кукла. В ушах точно вата, и когда он прислушивается к обстановке в комнате, то улавливает между пошлыми хлопками кожи о кожу собственные рваные стоны. Вдруг Уильям толкается особенно сильно. Скотт давится воздухом, выгибаясь в спине. На мгновение ему кажется, что он теряет сознание. Когда же пелена развеивается, Уильям кончает в него, замирая на пару секунд. Скотт чувствует, как внутри разливается сперма. Когда он расслабляется, обессиленно откидываясь обратно на диван, она вытекает наружу, перемешанная с остатками смазки. Скотт было решает, что Уильям собирается отпустить его, но Афтон ещё не закончил. Он обхватывает его член, смыкая пальцы кольцом. Скотт тут же стонет, протяжно, несдержанно. Не удивительно: он напряжён до предела, кажется, коснись его сейчас где угодно — он отреагирует также. Уильям ведёт вверх-вниз, задавая темп. Почему-то именно от этого действия Скотт смущается больше всего. Румянец застилает его лицо, и он еле сдерживается, чтобы не прикрыться руками. Скотт прикусывает щёку, но постыдные звуки всё равно прорываются наружу, смешанные со сбитым дыханием. — Посмотри на меня, — Уильям берёт его за подбородок, считывая эмоции. На губах убийцы сладкая, кошачья улыбка, пока зрачки прокляты извечным могильным холодом. Он проводит до верха, задевая головку. Скотт крупно вздрагивает, не сводя с Уильяма умоляющего взгляда. Ещё пара движений, и он кончает себе на живот, дрожа всем телом. Пытается отдышаться. Пытается осмыслить произошедшее. Уильям тянется к бокалу и выпивает содержимое до дна. Скотт не смотрит на него, притворяясь, что вымотан, лишь слышит, как бокал с невесомым звяканьем касается стола. Готово. Остаётся подождать. Афтон отклоняется на спинку дивана. Взгляд его — пристальный, изучающий — буквально обжигает. Взгляд охотника, склонившегося над пойманной добычей. Неужели догадался? Уильям дотрагивается до плеча Скотта, заставляя повернуться к себе. Сбоку, на шее Коутона, красуется свежий укус, пониже — ещё один. Уильям любуется ими явно с садистским обожанием. Вновь кладёт руку на горло Скотта, не разрывая зрительного контакта. Сжимает, наблюдая за реакцией, будто нащупывает грань, за которую можно переступить. Если она вообще существует. Теперь Скотт по-настоящему осознаёт этот жест и потенциальную угрозу, что за ним таится. Но ничего не говорит. Не спрашивает. Подавляет испуг, чтобы не дать Уильяму повод напасть. А сам прикидывает, сколько ему удастся отбиваться до того, как снотворное вырубит убийцу. Но Уильям, кажется, успокаивается. И прихоть прикончить Скотта, если подобная имелась, развеивается. — Ты такой странный, — вдруг заявляет он, не объясняя. — Сказал тот, кто явно хочет меня удушить. Уильям усмехается. — Ещё по одной? Скотту бы лучше завязывать с алкоголем, пока трезвость рассудка не подвела его и не исчезла в самый неподходящий момент. Но от предложения Уильяма он не отказывается, рассудив, что согласиться будет легче, чем спорить. Ему просто надо продержаться ещё немного. Уильям наполняет бокалы. Бутылка остаётся почти пустой. — Ты так и не попробовал сыр. Он втыкает нож, поддевая сыр на кончик лезвия, и подаёт Скотту, поднеся его к губам. Скотт колеблется секунду прежде, чем съесть угощение. Это отличная секунда, чтобы Афтон вонзил нож ему прямо в глотку. Он скармливает Скотту ещё пару кусочков, будто сей процесс доставляет ему искреннее наслаждение. В них же нет яда? Уильяму же не за чем убивать Скотта сейчас, да ещё и отравлять его? Зная Афтона, он бы предпочёл метод куда изощрённее. Зверский и кровопролитный. Скотт притягивает его к себе, вынуждая лечь рядом. Ему требуется вся имеющаяся выдержка, чтобы не думать о том, кого именно он обнимает. Ладони убийцы ледяные, как у покойника, и от них по позвоночнику пробегают мурашки. Скотт внимает ритму чужого сердца. Оно размеренно колотится у Уильяма в груди — спокойно, монотонно. Уильям засыпает. Выдохнув с облегчением, Скотт сбрасывает с себя липкую маску, скрывающую обличающий страх. Зовёт Афтона и, на всякий случай, легонько тормошит, но тот предсказуемо не реагирует. Прекрасно. Скотт натягивает одежду, надеясь, что найдёт какие-нибудь улики и не потратит время зря. Он начинает со спальни, благо, помещений немного и ему не придётся обшаривать дом целую вечность. Исследуя закрома шкафа, Скотт рассуждает о том, что поступает толику глупо и самонадеянно. Забираться в логово хищника — опасная затея. Самоубийственная. Но если он отыщет малейший повод отправить Уильяма в тюрьму, риск себя оправдает. Игрушки детей, орудие убийства или разложившиеся останки, закопанные на заднем дворе. Что угодно. Не обнаружив доказательств в спальне, Скотт перемещается в ванную. Напольный шкафчик забит бытовой химией, а сбоку лежит набор инструментов, чистый и будто бы новый, как и всё остальное здесь. Коутон закрывает маленькие дверцы, не слишком заботясь о том, чтобы вернуть все тронутые вещи в их изначальное положение. Он всё равно сюда никогда больше не придёт. А с Уильямом не встретится тем более. За спиной раздаётся грохот. Скотт шугается, стремительно оборачиваясь. Его захлёстывает паника, мешая сразу понять, что снаружи хлынул дождь. Скотт боязливо выглядывает из ванной. По кухонному окну струятся прозрачные капли, размывая пейзаж утопающей в вечерних огнях улицы. Зигзагообразная молния пробивает горизонт, ослепляя внезапной вспышкой. Обыскав всё вдоль и поперёк, Скотт не находит ничего обличающего. Его торкает мимолётное сомнение — а если это не был почерк Уильяма и обвинять его, соответственно, тоже не в чем? На холодильнике висит единственная записка, с тем же каллиграфическим почерком. Набор каких-то цифр. Скотт изучает записку подушечками пальцев, словно читает по брайлю. Предсмертный визг, перемешанный с плачем обрушивается на него. Захлёстывает гигантской волной, сбивая. Скотт вскрикивает и отшатывается назад, но боли от падения не замечает: перед ним мелькают обезображенные трупы. Меняются кадрами с бешеной скоростью, врезаясь в память несмываемым проклятием. Дети зовут на помощь. Рыдают. Бьются в конвульсиях. Их кожа исполосована бесчисленными ранами, синяками и гематомами. Из их ртов нескончаемым потоком течёт кровь, заставляя захлёбываться ею. Постепенно ужасный мираж тает, а вопль обрывается. Скотт сидит, обнимая колени. Не может успокоиться, не может вынести столько всего разом. Его сотрясает нещадная дрожь, прошивая конечности. Он закрывает глаза и глубоко дышит, пока лихорадка наконец не выпускает его из удушающих объятий, а пульс не выравнивается. Скотт встаёт. Намеревается продолжить поиски и проверить последнее место — гараж во дворе. Он делает шаг и неожиданно покачивается в бок, цепляясь за стенку. Комната плывёт, а тело перестаёт откликаться на команды, как бы он ни старался возвратить над ним контроль. Изображение рассеивается. Утрачивает узнаваемые очертания и покрывается пестрящими бликами, что оттесняют собой реальность. Коутон вваливается в холл, видя очертания двери. Видя выход. Так близко и так далеко. Нет, не спать. Нельзя спать. Иначе он рискует не проснуться. Скотт оступается, запутавшись в собственных ногах. Падает, задевая статуэтку на тумбе, и та разлетается осколками об пол. Веки опускаются. Скотт сопротивляется, тщетно сбрасывая с себя пелену дурмана, утягивающую его на дно. В затылке тяжелеет. А затем приходит сковывающее забвение. Оплетает, усыпляя сознание и подчиняя. Скотт остаётся валяться посреди пустого коридора.