Зеркало любви слепо

      Дух девушки, освобожденный от земных оков, пересекал бескрайнюю, непостижимую тьму, пронизанную лишь далекими звездами, бросающими свои слабые отблески на реку теней внизу. Окутанная призрачным светом, она плыла к преисподней, где фараоны и нищие в равной степени отправлялись в мучительное путешествие навстречу вечному суду.       Под нависшими просторами ее прибытия ожидало царство, невидимое живым, царство, управляемое богом Осирисом. Это святилище мудрости, скрытое от света Ра, было свидетелем божественных обрядов ухода. И таким образом, душа Эвы оказалась перед глазами Судьи Мертвых, в вневременном присутствии Осириса.       Величественный бог восседал на возвышающемся троне из черного дерева, его холодный фасад из оникса казался воплощением самой смерти. Одетый в одеяние, сотканное из теней, он излучал потустороннюю ауру, неземное существо, затмеваемое вечной мудростью. Глаза, сияющие, как сапфир в лунном свете, смотрели на пришедшую гостью холодно, но заинтересованно. По обеим сторонам от него восседали духи — члены суда, которые должны выносить приговор. Подле весов стояли еще два божества — существо с головой сокола, в котором Эвтида признала Гора, и проводник умерших Анубис. Его круглые глаза светились красными рубинами.       — Почему я здесь? — произнесенные Эвой слова разорвали звенящую тишину, повисшую в святилище.       Низкий, пронизывающий до костей шепот сорвался с губ Осириса, проникнув в самую ее душу. Слова бога имели вес, который эхом разносился во времени и пространстве, отдаваясь в хрупких покоях ее духа.       — В царстве теней я взвешиваю твое Иб против священного пера Маат, — нараспев произнес Осирис, и его голос зазвучал божественной силой. — Твои деяния, как добродетельные, так и порочные, определят твою судьбу в священных залах вечности.       От стены отделилась черная тень — к Эве подошла Маат, одетая в длинное красное одеяние. Богиня широко, почти приветливо улыбнулась ей, а затем растопырила пальцы и вонзила руку ей в грудную клетку, выдирая оттуда трепыхающееся сердце. Эва раскрыла рот в немом ужасе. В горле застыл крик, который так и не вырвался наружу, ведь никакой боли она не почувствовала, несмотря на зияющую дыру в груди. Маат тем временем подошла к весам правосудия и торжественно возложила на левую чашу окровавленное сердце. Густые бордовые капли медленно стекали по нему вниз и окропляли пол.       Затаив дыхание, Эва застыла в ожидании приговора. Каждое из событий ее жизни разыгрывалось перед ее глазами, как угасающие воспоминания о царстве живых. Видения о ее самоотверженных, пусть иногда и безрассудных поступках переплетались с отголосками ее провинностей, сплетая гобелен запутанных перипетий, которые определят ее окончательную судьбу.       Когда пелена воспоминаний, прежде застилающая глаза, спала, девушка увидела, что Осирис высоко поднял священное перо Маат. Бдительный страж истины должен был всегда оставаться беспристрастной силой, тщательно отслеживающей каждое мгновение жизни души, которая являлась к нему. Ни одна ложь не могла укрыться от его проницательного взора.       Оттягивать момент было бессмысленно, да и Осирис явно не из тех, кто стал бы тянуть. Едва перо опустилось на правую чашу весов, как она пошла вниз, значительно перевешивая левую. Гор, внимательно следивший за судом, еще раз окинул внимательным взглядом весы и утвердительно кивнул. Ледяной озноб ужаса сковал Эву по рукам и ногам, когда спустя несколько мгновений она осознала — это конец. Но страх не лишил ее сил сопротивляться неизбежному. Она сделала шаг вперед и прокричала:       — Что я сделала? Объясните мне, в чем моя вина?! — барахталась изо всех сил, чтобы не уйти с головой под воду, где непременно захлебнется в толще удушающего отчаяния.       Осирис смерил ее тяжелым взглядом, но еще тяжелее были его слова — каждое из них обрушилось на Эву каменной глыбой, придавив ее под своим весом.       — Ты убила их, — от его громового голоса своды зала задрожали. — Они мертвы из-за тебя, так скажи мне, мумит, разве был возможен иной исход суда?       — Убила? — Эва непонимающе замотала головой. — Кого я убила?       Осирис махнул рукой, погружая ее в воспоминание — судя по всему, одно из последних в ее недолгой жизни. Сосредоточив помутневший взгляд на оживающей перед ее глазами картине, шезму вскрикнула, закрыла рот вспотевшими ладонями, сдерживая рыдания, и рухнула на колени. Лестница, ведущая в храм, была устлана телами тех, кого она когда-то знала и любила. «Исман. Дия. Рэймсс. Реммао. Амен…» Их побелевшие лица были обезображены жуткими гримасами предсмертных мук, а выпотрошенные внутренности хаотично перемешались на каменных плитах. Небо заволокло грозовыми тучами, и фиолетовые молнии разрезали небо пополам, отбрасывая дрожащие тени на статуи бога Монту, украшающие вход в храм.       Когда очередная изломанная молния ослепила Эву своим ярким светом, перед ней вдруг возник Анубис, заставив ее отшатнуться от неожиданности. В то же время она была благодарна за то, что он закрыл ей обзор на ужасающую расправу над ее близкими людьми. Красные глаза божества вновь погрузили ее в гипноз, заставляя внимать каждому сказанному слову:       — Это то, что поджидает тебя впереди, юная шезму, если промедлишь. Посланник Монту не остановится, пока не истребит всех себе подобных и тех, кто посмеет встать у него на пути. Тот, кто несет в себе погибель для таких, как ты, станет ключом к очищению земель египетских от кровавого безумия. Поспеши, Эвтида. Боги гневаются!       Анубис испарился в воздухе, рассеявшись по ветру серым дымом, и Эве пришлось вновь лицезреть акт немыслимой жестокости, представший перед ее глазами. Когда она перевела взгляд со скопления изуродованных тел на двери, ведущие в храм, то увидела знакомый мужской силуэт. Царь Птолемей изогнул губы в торжествующей ухмылке, которая смотрелась угрожающе в отблесках молний, и крепче сжал копье, не сводя хищного взгляда с девушки, которая была последним рубежом его в его беспощадной войне.

***

      Горло разодрал истошный крик. Эва буквально силой выдернула себя из жуткого сна и свалилась с рекамье на пол, больно ударившись плечом. Рука непроизвольно дернулась к груди, и шезму с облегчением обнаружила, что ее сердце все еще было при ней. Правда, колотилось так неистово, как будто было способно разорвать плоть и выпрыгнуть наружу.       «Все в порядке. Все в порядке. Это всего лишь дурной сон. И очень правдоподобный…»       Эве потребовалось несколько минут, чтобы перевести дыхание и прийти в себя. Когда она поднялась на ноги, то первым делом бросилась в комнату Амена — но его там не было. Точно, ушел ведь на собрание охотников, едва рассветное солнце показалось на горизонте. Хотелось увидеть его, ощутить уже такой привычный запах мирта и граната, убедиться, что с ним все хорошо и ему ничего не угрожает… Увиденное во сне оставило саднящий отпечаток на душе Эвы. Ей вдруг стало дурно, когда в голове одна за другой промелькнули до тошноты реалистичные картинки из сна. Она прислонилась к стене и медленно сползла вниз.       Терзающие разум мысли не давали покоя. По сути, ничего нового Анубис ей не сказал. «Зато показал», — ехидно добавил внутренний голос. Эва отмахнулась от него, как от назойливой мухи, стараясь снова не впасть в панику. Подтянула колени к груди, обхватила их руками и стала слегка покачиваться вперед-назад. Со стороны она выглядела как обезумевшая, но разве тот факт, что шезму видела сны, сам по себе не был безумным?       «Тот, кто несет в себе погибель для таких, как ты, станет ключом к очищению земель египетских от кровавого безумия». Значит, не зря она решила довериться Амену. Анубис намекнул, что она на правильном пути. Но в остальном… его подсказки не отличались содержательностью. Птолемей самодурствует, Боги, глядя на это, выпрыгивают из своих позолоченных одеяний от злости, но при этом не предпринимают никаких действий, чтобы остановить этого обезумевшего царька.       А вдруг она выбрала неправильную тактику? Что если идея подставить себя под удар, добровольно сдавшись в плен как убийца жреца, не сработает, и все пойдет прахом?       «Анубис, ну где же ты, когда так нужен? Подскажи, что мне делать дальше, как мне остановить человека, у которого весь Верхний Египет под пятой? Или все, на что ты годен, это являться во снах и пугать судом Осириса?»       Эва еще некоторое время мысленно взывала к покровителю мертвых, но, разумеется, не получила никакого ответа. Раздосадованная произошедшим, она уронила голову на соединенные вместе руки и сама не заметила, как задремала.       Очнулась резко, как будто водой облили. Вытерла лоб, который покрылся влажной испариной от духоты и жары. Судя по тому, что в хижину Амена сквозь прямоугольные окна проникали слепящие лучи солнца, время было около полудня.       Эва решила все-таки доковылять до купальни, чтобы ополоснуть лицо холодной водой. И это действительно помогло — теперь она хотя бы чувствовала себя не как высохшая мумия. Оперевшись руками о бортик каменной раковины, девушка смотрела, как прозрачные капли стекают с кончика ее носа и падают вниз, разбиваясь о дно. Перед глазами промелькнула картина — ее вырванное сердце на чаше весов, обрамленное густыми кровавыми сгустками, красные капли, причудливыми цветками растекающиеся по полу.       «Тьфу! Анубис меня совершенно с толку сбил этим видением. Нужно срочно приходить в себя и сделать что-то полезное, раз уж застряла в доме верховного эпистата».       Эва решила начать осмотр с его комнаты — и по совместительству кабинета. Рабочее место было под стать своему хозяину — огромное, притягивающее к себе внимание. Массивный письменный стол из черной древесины, стул с высокой спинкой и подлокотниками, инкрустированными слоновой костью. В другом углу комнаты стоял черный сундук, наподобие того, что был в комнате для допросов. Шезму заинтересовалась им, но осмотреть не смогла — он был закрыт на ключ. Взламывать не решилась, ведь Амен слишком внимателен и сразу заметит следы взлома. Под кроватью тоже ничего интересного не нашлось. Эве показалось, что этот дом служил для эпистата лишь местом для ночлега. В его комнате было очень мало вещей, как и в остальных. Вероятно, большую часть дня он проводил в рабочей обстановке.       Оставалось проверить только стол. В глаза сразу же бросились неровно сложенные стопки папирусов, но лишь одна из них могла похвастаться наличием царской печати. Эва взяла верхний пергамент, осторожно, чтобы не помять, и пробежалась глазами по тексту. Судя по качеству тростниковой бумаги, письмо было свежее.       Птолемей писал о том, что против него зреет заговор во дворце. Якобы некоторые охотники на черномагов распространяют про него откровенно ложные и беспочвенные слухи о причастности к черной магии. Царь попросил Амена воспользоваться своим авторитетом среди охотников, чтобы подорвать на корню любую попытку государственного переворота и вычислить того, кто начал все это. Эва нервно прикусила губу, обрабатывая в голове эту информацию. В голове сошелся очередной пазл — судя по всему, именно жрец Манефон был тем, кто начал рассказывать правду об истинной сущности Птолемея, за что поплатился жизнью. Возможно, на годовщину его правления планировался какой-то саботаж, именно поэтому на пиршестве было так много охотников. Но Манефон умер, поэтому никто не получил сигнал о том, что это действительно правда… Во всяком случае, Эва пыталась убедить себя, что все было именно так.       Она отложила царское письмо в сторону и бегло просмотрела остальные от того же отправителя. Все письма так или иначе затрагивали две темы — безопасность во дворце или же преследование черномагов. Казалось, Птолемей вообще не занимался государственными делами, сосредоточившись на своей цели, которая полностью овладела его разумом. Помимо этого, было несколько писем от Семни, а также от других подчиненных Амена, которые докладывали ему о своих успехах или подозрениях. Эва с облегчением обнаружила, что их школу при фиванском некрополе уже осматривали, но не нашли там ничего подозрительного. Значит, мнительность Реммао все же сыграла свою роль. Довольно хмыкнув себе под нос, девушка разложила все папирусы на свои места, а затем плюхнулась на стул и, немного подумав, сложила ноги на стол, закинув одну на другую. Да, за каких-то пару часов в одиночестве она окончательно тронулась рассудком от безделья. Ну и подумаешь!       Она взяла со стола калам и принялась водить им в воздухе, вырисовывая иероглифы.       «Хорошо быть эпистатом! Сидишь себе, раздаешь приказы, кого нужно убить. А захочешь — сам кому-нибудь голову открутишь, и никто тебе ничего за это не скажет».       Снаружи раздались какие-то крики, заставив Эву вздрогнуть и убрать ноги со стола. Она выпрямилась и прислушалась. Спустя пару минут нестройный хор мужских голосов, вперемешку с тяжелыми шагами, стал слышен отчетливее. Сжав губы, Эва все же решилась встать со стула и подкралась к окну, выглянув из него одним глазком, чтобы оценить обстановку. Когда на узкой улочке, разделяющей кирпичные дома, появились первые силуэты в темно-синих одеяниях, Эва мышкой юркнула на пол, чтобы ее не увидели — забор, окружавший дом Амена, был недостаточно высок, чтобы скрыть от постороннего взора второй этаж.       «Охотники! Чего они решили рыскать в поселении, где вельможи проживают, с утра пораньше?»       Судя по характерным звукам хлопанья тяжелых медных дверей, заглядывали в каждый дом, не пропуская ни одного. Представив, что подумают охотники, когда найдут в доме эпистата какую-то постороннюю девушку, в сопровождении которой его видели от силы пару раз, Эва пришла в ужас. Конечно, можно было притвориться жрицей любви, и Амен бы подтвердил эту версию, чтобы спасти ее шкуру. Но риск был слишком высок.       «Вот бы сейчас спрятаться в этом сундуке. Тот тебя раздери, бесполезный кусок железа!»       Не придумав ничего лучше, Эва быстро забилась под кровать и затихла, стараясь не издавать ни звука. Там было так темно и тесно, что дыхание вмиг сперло, но приходилось довольствоваться ничтожно маленькими порциями кислорода. Казалось, этим мучениям не будет конца. Но вот, спустя приблизительно полчаса, все звуки на улице стихли, не считая громких возмущений горожан. Переждав еще немного, Эва выкатилась из-под кровати и стряхнула с себя несколько клочков пыли. «Слишком рано я стала нахваливать твою чистоплотность, господин эпистат».       Охотники, судя по всему, двинулись дальше вглубь поселения. Окончательно утихомирив свою панику, Эва признала, что волноваться ей было не о чем — никто бы не стал осматривать дом верховного эпистата, а если бы того и потребовали обстоятельства, то только в его присутствии. Пожалуй, во всем Верхнем Египте сейчас не было места безопаснее. Эта мысль окончательно успокоила Эву, а жалобно урчащий желудок недвусмысленно намекнул, что пора было наполнить его чем-то, кроме тревог и страданий.       Она спустилась на первый этаж и зашла в пристройку, которая служила кухней. В ней была печь для выпечки хлеба, а также погреб, где хранились продукты. Все это Эве рассказал Амен, чтобы она знала, где в доме можно найти пропитание и не голодала. Кажется, сегодня утром приходила кухарка, но Амен перед уходом отослал ее домой, чтобы Эва не попадалась ей на глаза лишний раз. Так что девушка была предоставлена самой себе.       Помимо собственной кухни и цветущего сада, на участке эпистата были еще загон для скота и разделочная для мясника. По всем меркам Амен был неприлично богат. Всего за несколько лет на службе при дворце сумел снискать себе и славу, и уважение, и роскошный дом. Эва покачала головой, мысленно сравнивая условия, в которых она выросла, с теми, в которых проживает Амен. Его семья тоже явно не из бедных, ведь его отец был охотником на черномагов.       «Интересно, а где сейчас его мать? И есть ли у него другие родственники?»       Ведь писем от них у него на столе она не нашла. Эва углубилась в рассуждения о жизни Амена, но это даже пошло ей на пользу — воспоминания о кошмарном сне притупились, отошли на второй план. В разделочной девушка обнаружила освежованную утку и решила пожарить мясо на огне. В погребе обнаружились салат-латук, огурцы и бобы — из этого решено было сделать салат. Наконец, нужно было состряпать хлеб из теста, которое уже было расфасовано по керамическим горшкам. Немного подумав, Эва решила, что будет благоразумно приготовить еду на двоих — Амен наверняка вернется домой голодный. Шезму тихо фыркнула себе под нос, ощущая себя отпетой женушкой-домохозяйкой. Но она была научена еще с детства, что с мужчиной на голодный желудок конструктивный разговор не построишь, а поговорить им было о чем…       С готовкой Эва закончила уже ближе к вечеру. На кухне было очень жарко из-за разогретой печи, и девушка то и дело выходила во двор, чтобы освежиться и подышать свежим воздухом. Когда она уселась за обеденный стол, то ощутила, как сильно проголодалась, пока готовила. Она нетерпеливо воткнула вилку в кусок утиного мяса и уже было поднесла его ко рту, но тут в прихожей хлопнула входная дверь. Эва запрокинула голову назад, простонала в потолок и поплелась встречать хозяина дома.       Когда она увидела Амена, целого и невредимого, то невольно улыбнулась. Сердце забилось быстрее, стоило втянуть ноздрями терпкий аромат хвойного дерева и граната. Мужчина снял с себя плащ, оставшись в белой тунике и штанах. Он выглядел немного уставшим, но выражение его лица, как всегда, было каменным и бесстрастным, ничем не выдавая его внутреннего состояния.       — Рада, что ты вернулся не слишком поздно, — промолвила Эва, не сводя с него глаз.       — Да, мое личное присутствие сегодня больше не требуется, — Амен потянул носом и посмотрел за спину Эвы. — Я с порога чую запах жареного мяса. Решила показать свои кулинарные умения во всей красе?       — Были бы они у меня, — усмехнулась девушка. — Даже не знаю, вкусно ли получилось — не успела попробовать. Но я приготовила на двоих, так что если отравимся, то вместе.       — Ценю твою хозяйственность, — кивнул Амен и двинулся в сторону лестницы. — Чувствую, что ты голодная. Можешь приступать к трапезе без меня, я скоро спущусь.       — Спасибо за ваше разрешение, добрейший господин! — шутливо откланялась Эва, вызвав у эпистата мимолетную улыбку, и вприпрыжку понеслась на кухню.       К тому моменту, когда Амен присоединился к ужину, Эва уже успела слопать свою порцию салата и почти прикончила утку. Хлеб получился очень мягким и пышным, буквально таял во рту. Видимо, дрожжевое тесто и мука были очень качественными. Девушка продолжала уплетать за обе щеки, когда Амен вдруг поставил руки на стол по обе стороны от нее и навис над ней, заставляя отвлечься от еды и поднять на него недоумевающий взгляд.       — Признавайся, зачем шарилась в моей комнате, — сурово произнес он.       «Боги, неужели после меня что-то осталось стоять не на своем месте, что он заметил? Или его смутили клочки пыли на полу?»       Эва выпрямилась, вскинула голову, чтобы всем своим видом показать, что ни в чем не виновата. Отговорка пришла ей на ум сразу же. Впрочем, это даже частично было правдой.       — Прошу, не гневайся, Амен. Утром, около полудня, в поселение заявились твои друзья-охотники. Осматривали каждый дом, искали что-то. Я боялась, что и сюда заглянут, поэтому спряталась у тебя под кроватью, — Эва тараторила так быстро, что Амен при всем желании не смог бы и слова вставить. — Если что-то из утвари задела случайно, то извини. Да и зачем мне лезть в твои личные вещи? Не сдались они мне!       Амен тяжело вздохнул и устало потер переносицу.       — Ты невыносима, Эва. Отчаянно желаю подловить тебя на лжи, да не получается. И что прикажешь с тобой делать?       — Перестать искать ложь или подвох в моих словах, например, — бросила Эва, подперев голову рукой. Этот разговор уже начал ее утомлять.       — Не могу, это уже вошло в привычку.       — Я доверилась тебе, эпистат. Сделай то же самое для меня, иначе мы не сработаемся.       В конце концов, Амен решил не развивать этот спор, в очередной раз столкнувшись с непоколебимым упрямством Эвы. Он сел напротив и тоже принялся за ужин. Девушка уныло пережевывала хлеб, буравя эпистата взглядом. Дожевав очередной кусок, Амен промокнул рот салфеткой и, не поднимая головы от тарелки, произнес:       — Ты во мне сейчас дыру прожжешь. Спрашивай, что тебя волнует.       Эва тут же оживилась и придвинулась к нему ближе.       — Как все прошло на собрании? Птолемей действительно отдал приказ искать убийцу?       — Да, все оказалось именно так, как я предполагал, — невозмутимым тоном ответил Амен, принявшись крошить хлеб в салат. — Как я уже говорил, это стандартная процедура. Тому, кто приведет убийцу, положено щедрое вознаграждение.       — Насколько щедрое? — Эва была уверена, что царь не поскупился в средствах из казны.       — Достаточно, чтобы добрая половина Фив ринулась на поиски.       Девушка сглотнула. Это было ожидаемо, но на душе все равно стало неспокойно.       — Так вот почему сегодня сюда заявились охотники. Не хотели упустить шанс озолотиться с царской руки, — мрачно хмыкнула Эва, ковыряя вилкой пустую тарелку.       — Да. Я не контролирую их полностью, им предоставлена определенная свобода действий. Но в мой дом они бы не посмели зайти, так что ты зря пряталась, — после этих слов светлые глаза Амена сверкнули недобрым огнем.       — Не понимаю, на что ты намекаешь, — моментально открестилась от его подозрений Эва. Она встала со стула и обратилась к мужчине:       — Видела у тебя в погребе бутылки вина, можно взять одну? Мне нужно кое-что тебе рассказать, но, боюсь, на трезвую голову мне будет тяжело это сделать.       Амен подозрительно прищурился, но все же кивнул.       — Да, бери.       Когда Эва вернулась из погреба, то обнаружила, что на столе стоял не один, а два глиняных стакана. Усмехнувшись, она поочередно налила в них алкоголь, заполнив емкости почти до краев, поставила бутылку рядом и села. Амен поднес свой стакан ко рту и, не сводя с Эвы внимательного взгляда, отпил вино, которое окрасило его губы в светло-малиновый цвет. Девушка последовала его примеру, сделав два глотка, а затем тяжело вздохнула и пересказала Амену свой сон.       Реакция эпистата была, как обычно, сдержанной, но в его глазах появился оттенок какого-то чувства, прежде недоступного для глаз Эвы. Не сострадание, но что-то приближенное к этому. Казалось, Амена совершенно не беспокоил факт собственной смерти во сне Эвы, но ему определенно не понравилось, что она осталась один на один с Птолемеем, без какой-либо помощи.       — И все же я не понимаю, — спустя несколько минут тишины подал голос Амен, задумчиво покрутив в руке стакан. — Почему Анубис посылает видения именно тебе. Чем ты так приглянулась богам, что они взвалили на твои плечи такую тяжелую ношу?       — Этого я не знаю, но, — Эва неопределенно повела плечом. — Из-за того, что я практикую некромантию, я ближе к загробному миру. Возможно, Анубису проще связаться с теми, кто не боится смерти.       «Вот только я боюсь. Не своей кончины, хотя умирать, толком не испробовав вкус жизни, было бы довольно обидно. Боюсь за жизни тех, кто мне дорог… Хотя, наверное, не должна. В конечном итоге ведь все черномаги сами по себе».       — Съездим завтра в одно место, — глубокий, вкрадчивый голос Амена вырвал ее из плена своих мыслей, заставив вновь обратить все внимание на него. — Окажешь мне небольшую услугу.       — Куда? — полюбопытствовала Эва.       — В Сиену. Это недалеко от Фив.       Решив больше не докучать Амену вопросами, девушка сосредоточилась на напитке у себя в стакане. Вино отдавало приятными терпкими нотками инжира и винограда. Сделав еще пару глотков, Эва почувствовала легкое опьянение, но это состояние ей безумно нравилось. Она вспомнила, как Рэймсс всегда подливал ей хенкет во время вечерних трапез, а Исман недовольно на него косился и пытался оградить свою неферут от чрезмерного употребления алкоголя. Дия всегда над ним посмеивалась за излишнюю опеку над Эвой, но полностью поддерживала его скептицизм по отношению к крепким напиткам. Надо же, она не видела их всего сутки, а они уже превратились для нее в блеклые воспоминания. Она настолько привыкла к их постоянному присутствию в своей жизни, что никак не могла приспособиться к вынужденной разлуке.

***

      На небосводе взошла полная луна, заливая комнату холодным серебристым светом. В Сиену было решено ехать завтра на рассвете, чтобы вернуться в Фивы к обеду, поэтому ложиться нужно было рано. Амен уже принял душ и теперь готовился ко сну в своей комнате. Эва же беспокойно ерзала на рекамье. Она боялась закрывать глаза, боялась снова увидеть тягостные видения, которые будут терзать ее весь последующий день. Она никогда не была трусихой, но Анубис испытывал ее на прочность. Ей был брошен вызов, и она хотела принять его с достоинством. Но в то же время, несмотря на все свои магические способности… она была всего лишь смертной. Юной девушкой, которая может запутаться, испугаться, пусть и до посинения будет внушать себе, что ей все по плечу.       Эва свернулась калачиком и с опаской прикрыла глаза, пытаясь уснуть. Бесполезно — сон не шел. Не выдержав, она позвала:       — Амен?       Он отозвался практически сразу:       — В чем дело?       — Честно говоря, теперь я боюсь засыпать одна, — сокрушенно призналась, стыдясь собственных слов. — Можно я сегодня посплю с тобой? — и добавила едва слышно. — Пожалуйста.       На несколько минут воцарилась тишина. Эва лежала, кусая ногти от волнения, в ожидании ответа Амена. Наконец, он произнес — бегло, наотмашь, но, как ей показалось, с тенью сожаления:       — Я не делю ни с кем свою постель. Извини.       Что ж, ожидаемый ответ. Ожидаемый и вполне логичный. Она даже почти не расстроилась. Действительно, с чего бы эпистату позволять шезму спать в его постели, когда они близко знакомы буквально пару дней? И все же, в груди, не угасая, теплился крошечный огонек надежды. Он не успел потухнуть, спасенный звуком тяжелых приближающихся шагов. Амен вышел из своей комнаты в гостиную и замер напротив Эвы. Она села на постели и выжидающе уставилась на него.       Девушка могла видеть лишь смутные очертания его силуэта во мраке комнаты, и уж точно не была способна разглядеть выражение его лица, но могла поклясться, что эпистат сейчас мысленно взвешивал — но не перо и сердце, а что-то, что будет гораздо сложнее измерить, свести к определенному физическому показателю. Эва понимала, что он сейчас боролся с самим собой, и не смела мешать ему. Она могла быть лишь наблюдателем в этой безмолвной битве.       — Скажи мне, Эвтида, почему я готов из раза в раз предавать свои принципы ради тебя?       В воздухе повис вопрос, на который никто из них не знал точного ответа. Потому что они теперь в одной лодке? Потому что именно он нашел ее возле тела Манефона? Потому что она не боялась засыпать, находясь с ним в одном доме? Потому что он был охотником, а она — шезму, и это сочетание было опаснее, чем игра с огнем?       Не говоря ничего больше, Амен вернулся в свою комнату, но замер на пороге и повернул голову вбок. Эва поняла все без слов. Встала с рекамье, прихватив с собой покрывало, и последовала за мужчиной.       Амен прошел к своей кровати и лег на спину, подложив руки под голову. Эва слегка помедлила, но затем положила на правую сторону кровати свое покрывало и скользнула под него, укрываясь по самые уши. Она не знала, что говорить в такой ситуации, да и следовало ли? В сознании девушки сами собой всплыли сцены их вчерашнего жаркого соития в саду, и эти воспоминания пустили волну мурашек по ее телу. Даже сейчас, когда они лежали на двух противоположных концах постели, Эва чувствовала притяжение между ними, плотное и дрожащее, почти осязаемое. Она слушала его тихое, размеренное дыхание и вспоминала те несправедливо короткие мгновения, в которые могла ощутить его манящие губы на своих губах.       Поняла, что ей было мало. Мало его.       — Тоже не можешь уснуть? — робко спросила она, высунув голову из-под покрывала.       — Да, не могу понять, в чем причина, — Амен сменил позу и лег на бок, чтобы иметь возможность смотреть на нее. — Хотя, быть может, причина сейчас лежит рядом со мной?       Эва тихо хихикнула и придвинулась к нему чуть ближе, сокращая расстояние между ними.       — Ни в коем случае не планировала нарушать твои личные границы, эпистат.       — Не планировала, но нарушаешь. Однако, — он протянул к ней руку и осторожно коснулся ее лица, проводя большим пальцем по ее щеке. — Неожиданно для самого себя, мне это даже нравится.       — Что именно нравится?       — Ощущать тебя рядом. Ты словно заполняешь пустоту, — его лицо оказалось совсем близко к ней. — Заполняешь собой все мое пространство. И я не могу этому сопротивляться. Но знаю, что должен.       — Должен отвергать меня, — прошептала Эва. — Но так ли мы несовместимы, как кажется на первый взгляд?       Казалось, одна мысль об этом причиняла Амену невыносимую боль. Он не хотел впускать ее в свое сердце, не хотел, чтобы она была той, кто наполнит его до краев, ведь его сосуд непременно треснет. Любой намек на чувства к шезму приведет к расколу внутри него, и Эва понимала, что он не позволит этому случиться.       Но пока они были здесь, вдвоем, впитывая тишину комнаты, ночь принадлежала им. Она обязательно сохранит их маленькую тайну. И лишь в ночи они могли позволить себе забыть о том, кто они есть, и превратиться в тех, кем оба жаждали быть — пусть и не озвучивали этого вслух.       Сидя верхом на Амене, пока он жадно целовал ее груди, Эва вдруг пришла к мысли, что нарушать запреты было в ее крови. А когда язык мужчины по-хозяйски проник в ее рот, и их губы сошлись в пламенном танце, Эва отметила, что эпистат непозволительно хорошо целуется.       Мгновения, когда он двигался в ней, доставляя невыразимое удовольствие, были столь хрупки, и оттого более ценны. Эва не знала, что принесет с собой завтрашний день.       Но сегодня она была его.