Когда рухнет небо

Желтых листьев ворохом пролетают дни.

Я сгораю порохом, любуйся на огни.

Пока в дыму и думах суетятся города,

Я тихим коридором пробираюсь в никуда. *

Тем утром, выходя из дома, я бросил взгляд на зеркало, висевшее в прихожей. Испытывая острую необходимость, я подошел к нему и начал пристально себя разглядывать, понимая, что мои действия грозят опозданием. Я не чувствовал к себе ничего, кроме усталой ненависти и смирения. Веки нависали над глазами, все щеки были испещрены следами от прыщей, которые я расчесал, из-за чего они покрылись коричневыми подсохшими гнойными корочками. В уголке губ были следы от кетчупа, который я незамедлительно стер рукавом. Остатки моего завтрака. Во всем, что меня касалось проскальживали усталость и безразличие. Во взгляде, в нависающих волосах, в поникшем воротнике рубашки. И я даже не понимал, от чего именно я устал, усталость стала моим привычным состоянием. Неважно, как я спал, что ел и чем занимался. Каждое утро она просыпалась рядом со мной, томно потягиваясь и довольно растянув красный рот. Мрачное настроение погоды не сменилось, утренние улицы встречали вязким серым туманом, покрывшим и без того серый город. Не скажу, что я не любил свой город. Он был мне привычен. А привычное для меня автоматически становилось комфортным. Я знал здесь все улицы, все надписи на стенах, все люстры в окнах домов и все трещины, ползущие по асфальту. Единственное, что мне не нравилось – это небо. Оно было слишком стерильным, чаще всего, с идеальными воздушными облаками цвета черничной сладкой ваты. Я ему не доверял. В ясный день я, щурясь от солнца, всегда поглядывал на него с подозрительностью: мне казалось, что в любую минуту оно может разразиться хлестким дождем. Я уныло смотрел в окно, пока литераторша проводила урок. Я не особо любил эти занятия. Мне не было дела до душевных мук вечно страдающих героев литературной классики. Все их мучения казались мне слишком высокопарными и наигранными. В этот момент в дверь кабинета раздался нерешительный стук. Неловко помявшись на пороге, незнакомый парень просочился к задней парте. Достав тетрадь и пару ручек, он начал послушно строчить за учителем, иногда с любопытством разглядывая новых одноклассников. В какой-то момент его взгляд натолкнулся на мой. У него было широкое лицо, которое, казалось было создано для того, чтобы на нем поселилась улыбка, на чайные глаза нависала слегка вьющаяся каштановая челка. Поправив ворот рубашки, он отвернулся и продолжил заниматься своим делом. Слишком свежий, слишком сытый и слишком пытающийся найти радость во всем, что тебя окружает. И стать своим. Ох, дорогой мой, либо ты станешь таким же шакалом, как и все остальные, либо они тебя раздавят и затопчут, загасят твой яркий огонек, еще теплящийся внутри, и ты будешь похож на бледное подобие тени, ползущее по стенам. Я всегда был тенью. Но не той, которая отражается на асфальте и приветливо машет вашей поднятой рукой. При условии, что вы, конечно, первый решили поздороваться с ней. Я был той, что преследует вас вечером гулкими шагами при свете фонарей и блеклой луны, слегка просвечивающей сквозь заслонившие ее чернильные облака. Той, чье присутствие непонятно и физически невозможно, ведь здесь нет человека, способного дать ей рождение. Есть только я. Грязное густое человекоподобное пятно. Но даже тени могут пугаться. Могут дрожать от страха и пытаться теплее укутаться в куртку с дырявыми карманами. Закончить занятие литераторша решила бодрым прочтением стихотворения про человека, который был бы счастлив ждать свою возлюбленную хоть вечность под проливным дождем, если бы у него был хотя бы единственный шанс, что она вернется к нему, при этом размахивая пухлым томиком стихов, склеенным скотчем и грозящимся развалиться от такой встряски. — И в качестве домашней работы, напишите о том, что значит счастье для вас. Жду сочинения к следующему занятию, — объявила она, кладя давно отжившую свое книгу на стол. Вернувшись домой, я швырнул сумку с учебниками в угол прихожей и прошел на кухню. Бросив взгляд на полузасохшие растения на подоконнике, я открыл дверцу холодильника, изнывая от голода. Еще ни разу мне не удавалось спокойно поесть в школьной столовой. В холодильнике, оказалось тоскливо пусто. На створке покоился пакет с майонезом и в глубине поблескивала полиэтиленовая упаковка сыра. Ясно… Придется ждать до прихода мамы. Поставив чайник, я сел за стол и решил приступить к сочинению. Моя голова — это рассадник мыслей. Чаще всего, они сидят, затаившись, где-то на подкорке мозга, и мне никак не удается их выманить. В голове раздается только звенящая пустота и мои редкие комментарии моих же действий. Но бывает, они выскакивают из своих нор и начинают носиться, друг за другом, успевай только хватать за голый длинный хвост. Но с сочинениями у меня всегда были проблемы. Часами просиживая над пустым листом, я начинал писать однотипные банальные фразы, многократно переписанные разными словами, чтобы только набрать минимальный объем слов. Обычно преподаватель снисходительно относилась к моим «творениям», видимо понимая, что не все обладают хотя бы минимальным писательским талантом. Но в этот раз я впал в ступор. Нервно царапая ручкой на полях тетради, я пытался выдавить из себя хоть слово. Счастливые люди, вы счастливы? Расскажите мне об этом поподробнее. Как давно это у вас началось? Были ли какие-то изменения в работе организма? Смех, в реакцию на чью-то шутку, хороший аппетит, здоровый сон, доверительные отношения с окружающими? Не нравится мне все это. Так, где вы живете? Думаю, вам срочно надо прописать возвращение в реальный мир. У вас острая необходимость окунания в долги, заброшенность и самокопание. Вот чего вам не хватает! Присыплем еще немного порошком из будней, оттенка между белым и черным и головными болями. Растворить в воде в отношении 1 к 4. Не подавитесь! Вкус горьковатый, но это единственное верное лечение. Болейте! Следующий! Когда я последний раз был счастлив? Как можно быть счастливым, если самое лучшее, что может произойти – это скидка на йогурты и жевательные конфеты в ближайшем супермаркете? «День удался!» – могу подумать я, хватая нужное с полок и возвращаясь в свою темную молчаливую квартиру, чтобы продолжить убивать глаза ярким светом, исходящим от экрана, и оглушать себя звуками из динамиков, чтобы не слышать тишину в голове. Все вокруг продолжают терпеливо существовать, не думая, что есть что-то более печальное, чем заполнять отчет в свой выходной или упасть с велосипеда. Может, когда-нибудь, я снова упаду с велосипеда, посмотрю на разбитые в кровь колени и порванные новые брюки и буду плакать настолько громко, сильно, уверенно и отчаянно, что на мои крики сбежится пол улицы. Может, когда у них закончатся слова утешения, а у меня слезы, и глаза станут настолько красными, что будут болеть еще день, я наконец стану по-настоящему счастлив. Пойму, что все, что было, не стоило моего внимания, что передо мной все еще открыты все пути. Как жаль, что у меня нет велосипеда. На листе бумаги все еще не было ли слова. Тогда решив, что уже пора заканчивать с этим бредом, быстро вывел на бумаге: «Для меня счастье – это, когда тепло и спокойно. Одним утром мама приготовила на завтрак оладьи. Они были настолько горячими, что обжигали пальцы, но мне было очень приятно. Я макал их в сметану, глядя, как мама делает тоже самое. Впервые за долгое время она решила взять выходной. Я даже не ожидал встретить ее с утра в квартире. Но когда на столе ждали оладьи, вместо обычного сухого завтрака, что-то теплое разлилось внутри, обволакивая все органы. Думаю, это было счастье.» – Черт! – вздрогнув, я вскочил со стула. По стене полз, торопливо перебирая мохнатыми лапками, паук. Как можно быстрее я начал искать что-нибудь, чем можно убить это чудовище. Нашарив тапок, я уже собирался покончить с ним, но обнаружил, что тот уже сбежал. Внутри похолодело. В этот момент раздался звонок в дверь и сразу после – несколько глухих ударов. На цыпочках подойдя к двери и посмотрев в глазок, я увидел, что за порогом стояла мама. Наверное, опять оставила ключи. – Привет, как на работе? – поздоровался я, как только она зашла внутрь и начала стаскивать промокшие замшевые ботинки. – Давай только не о работе, я ужасно устала, – ответила мама, доставая из пакета пачку пельменей. – На, свари себе. – сказала она, уходя в зал и включая канал, где постоянно крутили ток-шоу с орущими друг на друга людьми. Ложась спать, я переводил взгляд с одной стены на другую, зажмуриваясь, и глубже натягивая на себя одеяло. Мне казалось, что стены кишат пауками, которые, как только я усну, протиснутся мне в мозг и совьют там гнезда.