Когда рухнет небо

Доехав до нужной остановки, я разбудил Марка, хотя мне было даже как-то жаль это делать. Мы выползли из автобуса и направились в сторону моего дома. Я совершенно не умел принимать гостей. У меня их никогда не было. Моих личных гостей. Раньше к нам приходили мамины знакомые, и меня эти приходы ужасно раздражали. Я тихо сидел в своей комнате, чтобы меня не заманили за стол и не завалили разговорами в стиле «совсем стал большой!», «куда поступать собираешься?» и «что, девчонки, поди, попятам бегают?». Ни одна из этих тем не способствовала сохранению моего психического здоровья и не вызывала ничего, кроме раздражения. Единственное, что я знал о гостях, это то, что они должны быть сыты. Я открыл дверь ключом, и мы зашли в квартиру. Дотянувшись до выключателя, я включил свет. Перед нами предстал требовавший ремонта коридор с обшарпанными обоями в цветочек, запыленное зеркало и несколько крючков для одежды. Я быстро разулся, скинул куртку и пошел ставить чайник. Через минуту, Марк тоже появился на кухне. – Уютно тут у вас, – сказал он, садясь на табуретку около стола. Я хмыкнул. Вежливый какой. Лично мне казалось, что наше жилище – это полная противоположность уюта. На его создание у мамы не было никаких сил, а у меня инициативы. Но здесь царила особая атмосфера, позволявшая чувствовать себя в безопасности. За это я и любил свой дом. Пока закипал чайник, я опустился на табуретку напротив Марка. Снова повисло молчание. Марк без стеснения оглядывал кухню, а я уставился на него самого, пытаясь придумать тему для разговора. – Так, почему тебе нельзя домой? – выдал я единственную пришедшую на ум фразу. – Может, не будем это обсуждать? – Марк сразу погрустнел. – С семьей поссорился? – тактичности мне не занимать. – Можно считать, что так. – Но…– я хотел спросить что-то еще, но тут закипел чайник. Я принялся разливать чай и вывалил остатки сухого печения. Марк достал пачку крекеров. – Почему так поздно, а у тебя никого нет дома? – У мамы каждые два дня ночная смена в магазине, – ответил я, заталкивая в себя печенье. – Вы живете только вдвоем? – Я думаю, как-то несправедливо мне рассказывать о своей жизни, когда ты не хочешь рассказать о своей. – Но если кто-то из нас не решит открыться первым, то, вероятно, нам придется провести все время в тишине. – Для чего открываться? Какой в этом смысл? Ни за что не поверю, что тебе есть до меня дело. – Может, именно так и становятся друзьями? – Для чего тебе все это? Зачем тебе такой друг, как я? Ты не в курсе, что я не самый приятный человек на планете? – Может, ты прекратишь огрызаться? У меня все тоже не очень гладко, – он замолчал. Мне стало почему-то его жалко. – Я убил свою сестру. – Что? – я никак не ожидал услышать чего-то подобное. Он сник, ссутулился и стал каким-то удивительно маленьким. Хотелось взять его на руки, успокоить и спрятать от всех бед. – Ей было всего три года. Родители уехали и оставили меня присматривать за ней, – его голос был сухой и безжизненный. – Тогда было очень жарко, я открыл окно в зале, и отошел на пару минут в свою комнату. Она в это время играла на полу. Я никак не мог подумать, что она полезет на подоконник. Но... когда я вернулся, она стояла там и пыталась поймать мотылька. Я остолбенел, выкрикнул ее имя, она попыталась обернуться на мой голос и оступилась, соскользнув с окна. Я не успел ее схватить. Мы жили на седьмом этаже и… – его руки дрожали, а глаза застилали слезы. Мне казалось, что я первый, с кем он об этом разговаривает. – Боже… – После этого, нам пришлось переехать с той квартиры в совершенно другой район. Поэтому я и поменял школу… Мама плачет почти каждый вечер, у нее часто случаются истерики. Она стала ужасно раздражительной. Вчера она вспылила из-за какого-то пустяка, вроде не вовремя вынесенного мусора. Все закончилось несколькими разбитыми тарелками и репликами о том, какой я неблагодарный сын. Поэтому я и не хочу домой. Еще, они постоянно ругаются с отцом. Иногда он может поднять на нее руку, но чаще на меня, когда я пытаюсь заступиться. Но ей не нужна моя помощь. Думаю, теперь для них я главный враг. Я разрушил нашу жизнь. Я убийца. Я… – не в силах сдерживаться, я подскочил и крепко обнял его. – Это не так. Это был несчастный случай… – сказал я, тряся его за плечи и пытаясь вразумить. – Но я мог… – он умолк. Я был в шоке от того, что только что услышал. Я не знал, что сказать, как его подбодрить, я никогда с таким не сталкивался, и у меня не было запасенных слов утешения. Но не думаю, что ему бы как-то помогли мои слова. Скорее всего, он долго раздумывал о произошедшем и сделал для себя выводы, которые уже никак не удастся изменить. Мы допили остывший чай. Я взял кружки и поставил их в раковину, когда Марк вдруг снова нарушил молчание. – Знаешь, теперь каждый день я пытаюсь снова и снова собрать карточный домик своей прежней жизни, но он разлетается от любого неаккуратного движения. Даже несмотря на это, каждый раз, перетасовывая колоду, я начинаю сначала, но не справляюсь даже первым этажом. Но это все, что у меня остается. Я не знаю, зачем рассказал тебе все это. Но почему-то мне показалось, что ты сможешь меня понять. – Я понимаю. Я тоже весь… разрушенный. Марк грустно улыбнулся. Мы остались сидеть на кухне. Перейдя на более нейтральные темы и обсуждая разные мелочи. Вся неловкость, которая окутывала нас куда-то постепенно исчезала, и мне казалось, что я первый раз разговариваю с кем-то по-настоящему. Этот Марк, он такой… комфортный? Я чувствовал, как будто знаю его куда больше, чем несколько недель. Может, мы и в правду сможем стать друзьями. А может, мы уже друзья? Я не знаю, в какой момент начинается дружба, но, наверное, между нами уже зародилось особое доверие. Может, он был прав в нашу первую встречу, когда сказал что-то про родственные души, хотя я в это не особо верю и тогда посчитал эту реплику ужасно глупой. Я рассказал, что уже с лета занимаюсь рисованием на стенах, так как не мог назвать это граффити в привычном смысле, и что в принципе люблю рисовать. Рассказал о своих «терках» с классом и о любимой музыке. О том, как нашел старые кассеты и ужасно хотел бы послушать то, что на них записано. А он рассказал мне, что его любимый фильм – это «Молодой Франкенштейн», что раньше он играл в оркестре на баяне, но считал это занудным и ему просто хотелось стоять и бить в гонг, так как «ты не понимаешь, тут куда больше экспрессии!», что ему очень хотелось завести кошку, но у него была аллергия на шерсть, и что он мечтал стать учителем истории. А еще я узнал, что он начинает слишком сильно жестикулировать и тараторить, когда вспоминает о чем-то, заметил, что когда улыбается, начинает морщить нос, и что его любимое слово, это «знаешь». Жизнь слишком жестоко обошлась с ним. Он совершенно не заслужил всего, что с ним происходило. Я поймал себя на мысли, что мне бы хотелось чаще быть рядом и видеть, как он улыбается. Или быть причиной этой улыбки.