Когда рухнет небо

Направив боль под уклоном вниз

С обрыва прыгнуть, бежать сквозь сны

И видеть, как затухает жизнь

В последних детях больной весны.*

Какая-то мелочь. Какая-то ерунда. Всего пара слов, а я был растоптан. Я понятия не имею, что происходило. Я все делал на автомате. Мне было плохо. Мне было пусто. Я посещал школу, но от меня и моей концентрации внимания почти ничего не осталось. Я не знаю, как был Марк. Я не видел перед собой ничего, кроме изрисованного куска дерева и своих сложенных рук. Он предал меня? Я уже ничего не понимаю, кроме того, что мне просто было больно и одиноко. Он думает обо мне? Хоть изредка? Неужели, все закончится так. Скоро он даже и не вспомнит обо мне. Он останется в хороших руках. Наверное, кто угодно лучше, чем я рядом. Я думал, чтобы заставить нас расстаться, должна как минимум взорваться планета. Но по крайней мере, со мной остался небольшой ворох приятных воспоминаний, которые хоть немного держат меня на плаву. Каждое утро я просыпался от того, что сточенные камни придавливали мне лёгкие. В комнате настолько темно, что, если бы не красный огонёк воткнутого в розетку телевизора, мне бы казалось, что я ослеп. Я хотел бы провалиться обратно в сон, в котором я блуждаю по заброшенным туннелям метро, но знаю, что если я проснулся, уже не смогу заснуть снова. И мне приходилось отрывать тело, от холодного пота прилипшее к простыням, чтобы выполнить ежедневный обряд – раздернуть шторы, закрывающие окна с грязными разводами – знаменующий начало нового дня. Каждый божий день. Все одинаково. Каждый день я открывал окна, жмурясь от света, так неуместно и, кажется, случайно попавшего в мой дом. Возвращаясь домой, я понимал, что день был прожит зря. Я дышал и моргал раз в 40 секунд. Смысл в жизни появляется только тогда, когда есть к кому обратить письма. Если бы я писал и отправлял письма, они бы снова возвращались ко мне, и я бы делал вид, что удивлен. Снова погребен под чувством, что меня больше ничего не ждёт. Я сидел на диване, поглощая немыслимое количество еды, которое только смогло поместиться в пространстве рядом со мной. Я точнее, чем секундная стрелка, я брал порцию за порцией, отправляя себе в рот, при этом неотрывно смотря в стену. Это было действие, которое не требовало от меня ни капли умственной нагрузки и помогало мне хоть немного расслабиться. Я чувствовал, как мои ноги растекаются, а спина впитывается в диван, из которого остаются торчать ничем не обрамленные два глазных яблока и жадные вытянутые губы. Через неделю мне стало казаться, что моя кожа решила от меня сбежать. Медленно и подло. Кусками отшелушиваясь с моего лица. Оставляя после себя красноватые круги. Пытался вытащить себя на улицу, чтобы испортить хоть еще одну стену своей нелепой красочной метафорой. Но красок больше не осталось, остались только факты. Я всегда ошибался, когда мне казалось, что я понял, чего хочу. Я давно не чувствовал себя как прежде, но теперь мне казалось, что я на грани.