Пугало на весеннем поле

— Сенсей… Зовет. Как обычно, тихо и резко, так, что голова сразу начинает болеть в висках. — «Мы только что закончили тренировку, и я так чертовски устал от того только, как ты пытаешься не смотреть на меня и поправляешь перчатку на руке, чтобы никто не заметил это грёбанное "огородное пугало" на твоей коже, бьёшь своими маленькими руками слишком сильно, из-за чего выдыхаешься быстро, а теперь ты сняла наколенники и что-то ещё хочешь от меня, Харуно Сакура», — так он думает, но вслух говорит другие слова. Безразлично-доброжелательным тоном. — Что такое, Сакура? А она мнется, молчит. Собирает по кусочкам всю свою детскую решимость, лепесток к лепестку. Сакура. В её руках наколенники и кунай, а в голове — кто знает, понять невозможно. — М-м… Вы с Наруто постоянно в Ичираку ходите и угощаете его раменом. Я, может, тоже так хочу, — и ему даже смотреть не надо, чтобы знать — девочка краснеет, и её щеки сейчас ярче, чем волосы. Какаши никогда не мог себе представить, что ему придется уходить от ответа перед двенадцатилетним ребенком. — Так «может» или хочешь? — он закидывает руку за голову, машинально пробует избежать неловкости. Улыбается, хоть она и не увидит. Сакура отвечает быстро. — Хочу! Делать нечего, он соглашается. Смотрит, как она расплетает волосы, запихивает с усилием вещи в рюкзачок (а бинт все равно торчит, как белая ленточка) и смотрит на него прямо. Какаши отмирает, отводит глаза. — Прямо сейчас, что ли? — спрашивает, только чтобы смутить её. И добивается своей цели: щеки алеют, как закат за спиной маленькой Сакуры, но решительность во взгляде она не растеряла. Кивает, хмурая, недовольная, словно поняла, что сенсей её дразнит. По дороге девочка смешно идет, то замедляется, то бежит, раскачивается в разные стороны. Какаши взял бы за руку, чтобы не доставала, но на его запястье — весеннее поле и вишневое дерево, а на её — огородное пугало. Невесомым движением поднимается занавеска с иероглифом. — Какаши-сан! С дамой! Какой приятный сюрприз, — шутит Теучи. От больших тарелок валит пар и пахнет соевым соусом и луком. Золотой бульон, горячий, солёный, помогает восстановить силы после тренировки. И молчать. — «Она этого хотела, бесплатно поесть в тишине? — Хатаке украдкой смотрит на Сакуру. Она выглядит задумчивой, но ест с аппетитом. — Сомневаюсь, сомневаюсь». Теория подтверждается с тихим звуком — Харуно откладывает в сторону палочки. Какаши напрягается, коротко выдыхает. — «Что скажет — может, злится, что я её избегаю, может, хочет в другую команду…» — он прикрывает глаза и понимает, что что-то внутри — душа, наверное, — слегка дрожит. А вторая душа, та, что родная (хоть и загадочная, и вообще непонятная) наконец решается спросить, комкая в пальцах ткань красного платья: — Вы теперь… Должны взять меня в жёны, сенсей? Он успел представить себе столько всего: и её злость, и обиду, и «иероглифы ничего не значат, правда?». Столько всего, но не это, совсем не это. Теучи приходится отвлечься от разговора с Аяме, чтобы похлопать Какаши по спине. Откашлявшись, Хатаке понимает, что дышать все ещё сложно, но теперь — по-другому. Он бы хотел не смеяться, потому что Сакура мгновенно обижается, выпячивает нижнюю губу, но ничего не может с собой поделать. И когда он в последний раз смеялся? — Ками-сама, Сакура, пощади старика. С чего ты это все решила? — Ни с чего, — бурчит, фыркает недовольно, скрестила руки на груди и демонстративно отвернулась. Где только научилась так обижаться. А он думает, что это для суровых шиноби странно — верить в родство душ и иероглифы на руках. А для таких, как родители Харуно — обычное дело. Пока думает, отвлекается, увлекается, и не замечает, как собственная рука тянется, чтобы потрепать девочку по розовым волосам. — Сакура, человек сам выбирает, кого ему любить, — он говорит то, что когда-то говорили ему. Говорит то, во что сам не верит. Кажется, она все же рада. Несмотря на вселенскую обиду, доедает рамен. — Думаю, это хорошо, — подбирая палочками лапшу, Харуно наконец снова заговаривает, а Хатаке расплывается в улыбке, как яичный желток в бульоне. — Потому что я уже выбрала Саске-куна. Вот так! — И Саске-куну очень повезло, — он подпирает щеку рукой и смотрит на неё, не вглядываясь. Стало немного легче, но не настолько, чтобы замечать каждую её хитрую улыбку. Саске таких улыбок не видит, для него — только застенчивые… — Ревнуете? — и смотрит из-за худого бледного плеча. Наверное, у них один на двоих глубокий запас наглости. — Очень. Пошли уже. Он, как хороший учитель, провожает девочку до дома. У калитки оглушительно трещат цикады. — Спасибо, сенсей, — Сакура замирает, закинув руку на железную дверь. Скрипит громче, чем цикады. Он уже разворачивается, чтобы уйти, прощается, не оборачиваясь — небрежно поднимает руку… — Я рада, что нам не придется жениться. Но, если это было моим первым свиданием, то мне нравятся свидания. И это звучит оглушительно. Как скрип калитки, цикады, шум тысяч лепестков и стук сердца. — Когда Саске уходит… В жизни Какаши становится намного больше «если бы я поступил иначе». Их так много, что ошибки сворачиваются в торнадо. Хатаке стоит рядом с этой непогодой каждый день, потому что он сожалеет каждый день. И все, что может — выхватывать воспоминания из этого вихря, рассматривать и отпускать обратно, к ветру. А ночами… Всё также, только не наяву. Ураган приносит ему тот день, когда Какаши обучил Саске чидори. Через четырнадцать часов ему снится, как он говорит, растягивая губы в сухой болезненной улыбке: «У меня нет близких людей. Просто их уже убили». Ещё через четырнадцать — задание, которое он выполнял, пока Наруто и другие дети пытались догнать Учиху. А сегодня он на крыше больницы. Ощущение, от которого в руках ноет — как он раскидывает мальчишек, своих учеников, в разные стороны, наивно думая что-то вроде «Успел». Отбрасывает их от Сакуры, чувствует в метре от себя маленькую, сжавшуюся фигурку. Она так напугана, что даже не беспокоится о том, как ярко на запястье проступают иероглифы «Огородное пугало». А ведь раньше всегда прятала руки. Вода везде, плещется, как страх, злость и желание силы. Какаши тоже их чувствует. А Харуно и не думает иссушить все это, выпить, как когда-то выпила треть его тоски. Она только больше сырости разводит, плачет. И её чувства, такие простые на фоне всего, что переживают Саске и Наруто, вытесняют в сознании всё остальное. Наверное, поэтому он решается на эту ложь. — Не волнуйся! Скоро все будет, как раньше! Только убедившись, что Сакура улыбается (не потому, что поверила, а потому, что кому-то во всей суматохе было дело до её слёз), он растворяется в воздухе. ...Как и этот сон. Какаши открывает глаза, потому что луч солнца наконец пробивается через листву и бьёт по глазам точнее, чем некоторые чуунины. Просыпаясь окончательно, Хатаке забавно дергает руками и едва не смахивает на землю до дыр зачитанный экземпляр «Ича-Ича». Дремать на деревьях не очень-то удобно. Но иногда нужно. Особенно, если следишь за кем-то. Какаши смотрит вниз, туда, откуда его не заметить, и видит Сакуру. Проспал, тренировка скоро закончится. Это заметно по тому, как вспотели её загорелые плечи, по выбившимся прядям, по тому, как девушка хмурится — устала. Но продолжает драться с воздухом, отрабатывая сложные связки ударов и уклонения. — «Идеальный контроль чакры. Больше не бьет сильнее, чем нужно», — он думает об этом, не замечая собственную гордую усмешку. Гордится Какаши словно по привычке, как гордился чидори Саске или тому, что Наруто, поправляя протектор, говорил: «Ниндзя всегда должен просчитывать всё наперед!». Сакуру-то он толком ничему не научил, и дурацкий сегодняшний сон — один из тех моментов, когда у Хатаке ломался самоконтроль, и дистанцироваться не выходило. И этим вечером тоже не выйдет. Потому что чёртов экземпляр «Ича-ича» всё же съезжает с его колен, подхваченный ветром. Сакура с недоумением следит за пошлой книжкой, летящей с дерева. Это можно было бы принять за какой-то извращенный знак, вроде «Твой сенсей всегда с тобой», или, если совсем честно, «Твоя родная душа всегда с тобой», но Харуно не дурочка. Она быстро всё понимает, хмурится, упирает руки в бока и кричит во всю мощь легких, девочка, в которой так много воздуха: — Сенсей! Как это понимать! Сползая с дерева, он выглядит виноватым. Чешет затылок и смотрит так, как научил его Паккун, взглядом «Не сердитесь, я безобидный». — Сакура-чан, какая встреча! — Ага, как же. Вы за мной следите! Раз не берете новых учеников, могли бы хоть на миссию сходить, — в ней столько от Цунаде, что Какаши задумывается, точно ли он «огородное пугало». Может, это просто ласковое прозвище их Хокаге. — Но нет, вы предпочитаете спать на деревьях и следить за юными куноичи. Она отчитывает его полусерьезно, полушутя, а Хатаке покорно берет на себя все грехи, и, увидел бы их Шикамару, точно сказал бы что-то вроде «Властная женщина и мужчина под каблуком». Но Сакуре все ещё пятнадцать, а Какаши всё ещё не сошел с ума окончательно. Не сошёл, и всё же, когда она говорит «А могли бы со мной тренироваться!», он тут же смиренно стягивает с рук бинты. Харуно на мгновение замирает, глядя на обнажившиеся весеннее поле и вишневое дерево. А затем заносит ноющую руку для удара. Когда видишь кого-то часто, не замечаешь, как он меняется. Но в этой битве, пусть и тренировочной, столько «она стала сильнее» и «она повзрослела», что Какаши понимает — он больше не придет на этот полигон. Хватая её за ногу, чувствуя мышцы и горячую кожу пальцами, готов позорно сдаваться и бежать. И мельком во время схватки, краем глаза замечая иероглифы с его именем и фамилией, решает сегодня напиться.