Пугало на весеннем поле

Он действительно ещё не сошел с ума окончательно. Он знает, что то, что происходит — это не притяжение, не романтика, не чувства. Это просто страх того, что может случиться дальше. А саке и Асума — то, что может сделать любого бесстрашным. — Она, знаешь, непростая такая. Мы родные души, но я совершенно её… Иногда не понимаю! — Сарутоби трясет захмелевшего Хатаке за плечо, а тот отрешенно смотрит на лужицы саке, которое они пролили, и дышит чужим дымом и чужой любовью. В заведении шумно и весело (кому-то). Во всем нытье друга Какаши слышит только «У меня есть родная душа». Возможно, потому, что пьян, а возможно, потому, что тонет не в алкоголе, а в жалости к себе. — «Мог бы я быть на месте Асумы, если бы Харуно Сакура родилась раньше», — но он даже не может этого представить, и просто опрокидывает ещё одну рюмку. Продолжает тонуть. — Даже спросить некого, что мне делать, — Асума досадливо щёлкает зажигалкой, и у Хатаке начинает болеть голова. Может, от этого звука и дыма, может, от саке, а может, от нехорошего предчувствия. — Вот если бы у моего друга тоже была женщина… Всё же голова заболела от предчувствия. — Не начинай, — обрывает резко, пока Сарутоби не замечтался и не сделал своими мечтами больно Какаши. Не помогает. Целых три минуты Асума что-то несёт про двойные свидания, совместные ужины — Хатаке снова чувствует неизвестно откуда взявшийся запах мисо-супа и морщится от тошноты — и про то, что их дети поженятся. Какаши сдерживается, чтобы не заткнуть уши руками. Остановить поток пьяного бреда, что уже заползает в разум, как гендзюцу. Но и это не помогает, и он, как наяву, видит ребенка с серыми волосами и зелеными глазами. Сарутоби умолкает только тогда, когда у Хатаке — уже пять новых травм на счету, а нетрезвый взгляд Асумы падает на руки Какаши. В них рюмка, трясется, и капли саке падают на пальцы. — «Злится, но молчит, как партизан», — констатирует Сарутоби. И злится тоже. Потому что с Хатаке так всегда, он будет терпеть, сжимать зубы, и ни во что не ставить друзей, которые хотят помочь. Всё, что им остается — смотреть, как великий копирующий мученика ниндзя тонет в алкоголе и жалости к себе. Всё, что остается Асуме — выпалить в сердцах: — Я знаю, что даже на твоем запястье, холодильник несчастный, что-то написано! Он взмахивает рукой, и красный огонек сигареты чертит неровную линию в полутьме заведения. Какаши тоже взмахивает рукой, и перчатка с протектором, скрывающая иероглифы, летит на стол. Стекло звенит о металл, на ткани тут же появляются пятна от сладкого алкоголя. Но Сарутоби этого не замечает — читает. …А после они молчат целую вечность. Пьют. — Блять, — говорит Асума вместо тоста. Какаши думает о том, как его донимают насчет иероглифов и сочиняют красивые легенды о любви, а как он обнажает руку, начинают говорить, что «это ничего не значит, наша жизнь — это наш выбор» и всё такое. Потом вспоминает, что его тайну в настоящее время знают только Третий (который унес секрет в могилу), его сын (чертова семейка) и его пятнадцатилетняя бывшая ученица. — Прости меня. Я не знал, — Хатаке хочется услышать не это; Хатаке хочется услышать что-то вроде «я знаю, что тебе делать», но это в нем, конечно, говорит пьяное малодушие. — Может, тебе хоть легче стало?.. Так бывает, знаешь, когда чем-то делишься с близкими. Ты был бы в курсе, если бы делал так иногда. А он ещё шутит. Какаши надеется, что уже научился убивать одним взглядом, но либо нет, либо Сарутоби такое не берет. А может, саке просто подкосило несуществующую запретную технику. — «Везучий Асума. Не умер от моего взгляда, встретил свою родную душу, да я ещё и… Прав», — Хатаке тяжело вздыхает, чувствуя, что больная голова прошла. Какое странное обезболивающее — рассказать свой секрет. Как-то нелепо, хотя и имеет смысл: иероглифы давили на мозги, а теперь, когда о них можно поговорить, вслух, не со своим внутренним голосом, опухоль тайны больше не мешает жить так сильно, сжимается, превращается в мрачный осадок на дне разума… А может, это все то же саке, и завтра все будет по-прежнему — херово (на самом деле на следующий день у Какаши действительно будет болеть голова, но совсем по другой причине). Друзья засиживаются до рассвета. Слова выходят сначала неохотно, получаются отрывистыми и неправильными, но, чем больше Хатаке говорит, тем больше ему кажется, что он вытаскивает из себя боль кусками. — А в их первый день… — Я стоял столбом, как идиот, ловил ртом воздух. Потом побежал к твоему отцу… — Чёрт старый! — Я тоже тогда так подумал, слово в слово. Когда они засветло вываливаются на промозглую улицу, Какаши представляет, как первые лучи солнца отражаются от железной калитки у её дома. — Когда Наруто возвращается… В жизни Какаши становится намного больше «сенсей», «заплатите» и «рамен». Громкие голоса подростков заглушают рёв урагана воспоминаний, от его печали остается всего одна треть, и приходится снова ходить на миссии. Но это ничего. Медитаций, тренировок и боли было достаточно, чтобы пробудить Мангекё. Он снова застревает и вязнет в медицинских палатах, будто в топях, правда, детской ненависти к ирьенинам уже как не бывало. Хорошо, что Какаши на больничных простынях все время спит, и у него нет времени думать, в чём причина таких перемен. А потом — ещё миссии. Долгая дорога по пустыне повторяется раз за разом; небо такое большое, что от светло-синего больно глазам. Огромные камни, раскиданные кем-то, тянутся к этому небу, как деревья, но не в силах его перекрыть хоть ненадолго. Легче становится, когда темнота догоняет группу шиноби, выходит из-за их спин, а после доползает до горизонта. Теперь только неуютно от сотен белых глаз, что смотрят сверху, не моргая. — Привал, — тихо командует Какаши, когда это наблюдение начинает становиться слишком ощутимым, а Наруто зевает в десятый раз. Сакура плотнее кутается в плащ, вяло переставляя ноги, и немного неаккуратно кладет большой рюкзак на песок — так, что он заваливается на бок. Каждое её движение сочится усталостью. — Я первый в карауле, — не задумываясь, решает Какаши. — Меняемся каждые два часа. Ребята слабо протестуют, зато быстро засыпают. Хатаке удовлетворенно выдыхает, глядя на их лица. Наруто сопит, заложив руку под голову; на Сакуре взгляд предательски задерживается… Даже во сне девушка выглядит напряженной, слабо хмурится. Волосы падают ей на лицо, блестят при свете луны, как нити серебра. Худые руки в перчатках сжаты в кулаки. Харуно поджимает губы, и, когда Какаши понимает, что заметил это, и что смотрел целых пять секунд, отворачивается резко, до боли в шее. — «Старый дурак», — не то произносит, не то думает, не то слышит в шорохе песка. Собственный тяжелый вздох оседает в груди, словно туда попал осколок, словно сам Какаши понял, что тоже попал. Его уже даже собственное тело не слушается (и надо надеяться, что это из-за усталости): разум отказывается от мыслей про миссию, глаза то и дело натыкаются на белое плечо — Сакура спит на боку, и плащ, служивший одеялом, сполз. В этой напряженной девушке Хатаке находит странное умиротворение. В пустыне тихо и темно, на многие километры вокруг никого нет, и, наверное, поэтому во всех своих последующих медитациях Какаши будет возвращаться к этой ночи. Наверное, поэтому. Сакура во сне ложится на спину, подставляя лицо белому свету огромной луны. Какаши морщится, как от ноющей боли. Сакура сжимает и комкает в тонких пальцах ткань плаща. Какаши забывает дышать. Ему и без этого хватает бесконечного воздуха. Звезды продолжают наблюдать за этой жалкой картиной. Через два часа он сначала противится одной мысли, что нужно её будить. Пытается договориться с собой, но каким-то непостижимым образом проваливает спор, в котором технически невозможно проиграть. И наконец сгибает затекшие ноги, встаёт. Возвращает на место самоконтроль, отпустив погулять всего на пару часов. Простительно? Это как посмотреть. Делает два коротких, тихих шага, чувствует, как ноги вязнут в сухом песке. Такой трудный путь к тому, чтобы разбудить человека, которого, как считают твоя судьба и метка на руке, ты должен будить каждое утро. — Сакура, — он надеется, что касаться не придется. Но она только едва заметно прикусывает губу. И он сразу тянет руку к её плечу. Не хочет запоминать, но запоминает, как пара прядей съезжают по лбу, как она хлопает ресницами, и издает снова резкий, оглушительный звук. — М-м… Сенсей… Хатаке мерещится, что он отворачивается, закрывает глаза, не слышит, но тогда не объяснить, откуда ему теперь знакомо её сонное выражение лица. А этот выдох (даже в мыслях он не называет его стоном) застревает в барабанных перепонках. Она зевает и потягивается, поднимается, но этого Какаши уже не видит, делая вид, что поправляет свой плащ. Ложится так, чтобы не касаться нагретого чужим телом песка. — Спокойной ночи, сенсей. Наруто разбудит вас через четыре часа, — обещает Сакура, собирая волосы в хвост. Последнее, что он видит — это девушка, сидящая между больших рюкзаков. Она подтянула колено к подбородку, у неё ссадина на локте, иероглифы «огородное пугало» чуть ниже на руке и серьезный, решительный взгляд. Залитая с ног до головы белым светом, она смотрит в глубину пустыни.