Пугало на весеннем поле

У Наруто есть свой демон, биджуу, Девятихвостый лис. Саске поглощен демоном мести, и это тоже не новость. Но наступает день, когда и Какаши узнает, что все это время внутри него спал кто-то, безымянный, безумный и похожий на саму тьму, на Аматерасу… От существа нездорово пахнет вишней. Он выясняет это под треск чидори, делая отчаянный рывок. В ту секунду Хатаке понимает со всей ясностью: он никогда не простит Саске. С холодной решимостью в безумном взгляде Учиха через секунду лишил бы жизни родную душу Какаши. На иероглифы «огородное пугало» упала бы холодная земля. Он мог бы стоять над ещё одной могилой с теми чувствами, которых никогда не испытывал, хотя все его друзья уже превратились в белые плиты. Их связь никогда не была возможной, Какаши отмахивался от неё, отпихивал, но оказалось… Оказалось, и это страшно, чертовски страшно, но сейчас не до этого; оказалось, что он сам умрет, взорвется, взвоет, если потеряет её. А демон внутри захватит всё тело. Хатаке успевает почувствовать только отголосок этой всепоглощающей боли, как кунай в миллиметре от тела, но его уже всего трясет. Может, это даже помогает двигаться быстрее. — Как низко же ты пал… Саске… И бездна отступает. На этот раз. Её сменяет боль острая, злая, пропитывающая смертоносной силой; всё, чего хочется — даже не убить Саске, а сделать ему больно, наблюдать за тем, как мальчишку выворачивает, разрывает, и это точно не те чувства, которые должен испытывать понимающий учитель. Самоконтроль валяется где-то, как ещё одно мёртвое тело. И воскресить его можно, только если принести жертву. — «Я убью его, — не мысль — решение. Внутренний голос из крика превращается в сталь, успокоенный этим обещанием. — Убью». — «Мы убьем, — шипит, клокочет демон, как кровь на раскаленной земле. — Я ни в чем не был так уверен в своей короткой жизни. Мальчишка сломается, как тростник». Какаши обращается к Сакуре, говорит с ней, потому что к ней демон тянется, перед ней стелится и ластится к рукам. — «Мы должны увести её отсюда тихими тропами, спрятать за ветвями, отбросить на несколько километров, — думают Какаши и его демон. — Ей нельзя видеть, что я сделаю с её любимым Саске». Он говорит, больше не чувствуя сухости во рту, усталости, страха; последнее человеческое в нём сейчас достается только Сакуре, он дает ей подержать, чтобы вернула после битвы. Как куртку или плащ. — Прости, я был ужасным учителем… — даже это неправда. Он был ужасным учителем для Наруто и Саске. А для Сакуры и учителем-то не был. Может, поэтому она выросла такой. Разумной, умницей, бесконечно доброй. Даже сейчас девушка хочет возразить, но, правда, нечем. А он думает, внезапно вспоминая: — «Когда-то я спасал детей. От Какаши-сенсея. Потом сбился с пути, сдался, подумал, что, если речь о сыне Минато, брате Итачи и Харуно Сакуре… — глубокая тоска стягивает грудную клетку, пока где-то вдалеке смеется Саске, — Если смерть стоит за моим плечом, то, может, я и есть смерть». Или, по крайней мере, настало время ей стать. — Я не хочу убивать тебя, — ложь слетает с губ так легко. Куда проще, чем «Не волнуйся! Скоро все будет, как раньше!». Демон скалится, тело горит огнём, а через мгновение он глаза щурит от удовольствия — — Какаши-сенсей… — Я возьму это бремя на себя, с такой же твердостью и решимостью, как у тебя, — с губами что-то странное. Непривычное ощущение. Улыбка. — В конце концов, это мой долг. Хатаке физически ощущает отсутствие Сакуры рядом, когда мрак и морок снова окутывают сознание. Весна в воздухе сменяется на боль и ненависть. Всё, что осталось — это убить. Главное — не думать о Наруто и Сакуре, о собственных иероглифах и чужих. А ведь на руке, той руке, что ещё недавно горела от чидори, тоже что-то написано. — Полагаю, это Сусано? Если приглядеться, можно увидеть два символа. — Я превращу ваш смех в крики боли! Дикий рев не пробирает так, как два небольших черных водоворота на чужом запястье. — «Впрочем, кто бы сомневался». А дальше — короткое мгновение, секунда, когда обоняние опоминается первым. Он ещё не видит её, только чувствует запах весеннего поля. Демон внутри замирает, смиренный. Какаши понимает, что Сакура вернулась, и только после замечает, глаза цепляются за когда-то ненавистный цвет. Липкий страх, отравленный кунай, рука с «Водоворот, Водоворот» на её шее — всё идёт по спирали. У спирали есть имя. И Какаши теперь знает, на чьей руке оно высечено. — Война. За этим словом тянется запах выжженой земли. Тысячи родных кому-то глаз навсегда закрываются, тонут под обломками чьи-то дети. Война в письмах, на которые больше никто не ответит, в непрекращающихся рыданиях и героях, которые не успевают даже ими стать. Умирают быстрее. Война в мыслях, в бесконечности мыслей. О собственном бессилии, о «когда это закончится?» и о смерти. Война для сознания, как сигаретный дым для комнаты — проникает везде, пропитывает всё. Война в человеке. В той девочке, которая плачет, не понимая, куда её ведут и где мама с папой. В том парне, который ещё вчера щекотал родные плечи и считал родинки на них, а сегодня трясущимися пальцами сжимает эти плечи в последний раз. В женщине, которая навсегда покидает родной дом, где жили последние воспоминания о её отце. В собаке, что скулит в опустевшей комнате и ждет хозяина, чтобы снова махать хвостом. И в трясущихся пальцах, что пишут это. В её лице тоже война; Какаши видит в сотне красных крошечных ран на лбу и щеках, в темноте под глазами. И ловит запах жжённых лепестков. — «Она в порядке, она в порядке, это просто гендзюцу», — приходится объяснять себе в бессчетный раз. Он пытается ровно дышать, отвлечься на собственную физическую боль, зацепить пальцами несколько маленьких камешков, чтобы хоть чем-то занять руки, не способные ей помочь. Помогает только одно. Думать о том, что, где бы Сакура сейчас не была, она сражается. С иллюзией, с воспоминаниями, с её — чем черт не шутит — собственными демонами. Пытается, размахивая руками, выбраться из темноты, такой же чёрной, как волосы Саске. Или его душа. Наверное, в её сознании всё заполнено его духом, запахом, кривые усмешки, куда не посмотри. …это помогает недолго. Тогда взгляд Хатаке цепляется за иероглифы на её запястье. Хочется зачем-то стянуть собственную перчатку, положить их руки рядом. Чтобы огородное пугало — к весеннему полю и вишневому дереву. Чтобы хоть где-то Харуно Сакура и Хатаке Какаши были рядом. Харуно Сакура? Нет, никого такого не припомню. А ты всё ищешь свою Сакуру? И, может, вам уже пора заняться чем-то более полезным, хватит обивать все пороги в поисках… В тот момент, когда Какаши ощущает, что глаза начинает жечь, и это не он сейчас заплачет, а любопытный мальчик с серыми волосами, Сакура резко отмирает. И от этого глаза стекленеют. Посмотреть бы на солнце, но уже наступила ночь. Она бросается к нему, но не чтобы обнять, а чтобы осмотреть. Горячими пальцами прикасается, оставляя смазанные отпечатки на коже тут и там, и теперь они будут, наверное, всегда — Какаши запоминает координаты каждого. Чертовски плохо проходит осмотр. У ирьенина чуть дрожат руки, а у пациента учащается пульс. Ещё одна физическая травма ко всем остальным. — Мы должны идти. Он кусочком души чувствует, как сильно хочется Сакуре помотать головой, отдать ему хоть немного своей чакры и забрать хоть немного боли, но два идиота не оставили им такой возможности. Где-то там эти идиоты, возможно, едва дышат и цепляются за сознание, весь мир пытается очнуться ото сна, а он стоит и так по-человечески думает о её плечах и руках. Боится какую-то девчонку, пока сам хрипит на каждом выдохе. Слишком много страха. Или чуть-чуть недостаточно. — Сенсей, а если мы придем, а там, там Наруто и Саске, и они… И, как только Какаши понимает, что Сакура тоже дрожит, как земля от ударов, сам смелеет — так резко и внезапно, словно кто-то раскрыл настежь окно. Хмельная храбрость развязывает язык. — Не волнуйся! Скоро все будет, как раньше! Две понимающие улыбки (почти что смех), одна несмелая, другая — какая-то слишком смелая. И, хоть рука, перекинутая через её худые плечи, горит так, что вот-вот прожжет рукав, они начинают делать шаги вперед. Какаши даже не пытается понять, отчего с каждым движением у него переворачиваются лёгкие и сердце — от адреналина, в который превратился весь его мозг, или от того, что впервые в жизни он держится за родную душу, чувствует её таким большим количеством нервных окончаний и не вынужден отдёргивать руку.