Пугало на весеннем поле

Та странная обретенная смелость продолжает толкать Какаши в спину куда дольше, чем ему самому хотелось бы. Многие месяцы после войны. Непостоянно, но настойчиво. Поэтому он становится кем-то вроде духа больницы Конохи. Поселяется среди белых стен, где-то между папоротником в горшке и дверью кабинета, на котором табличка — «Харуно Сакура». Сначала дух носит больничный халат, но вскоре меняет его на привычный зеленый жилет и штаны с водолазкой. В его руках обычно — пошлая книжка и корзина с фруктами. Дух успевает быть Хокаге, а все остальное время, от ранних рассветов до долгих закатов, появляется там, где мелькает розовый цвет. Просто у Сакуры очень много работы после войны. Просто кому-то нужно быть рядом. Просто она ведь важна для него, и в этом нет ничего странного. Просто однажды она засыпает за столом на больничных листах, и он опускается на подоконник так бесшумно, что подворачивает лодыжку. Приходится сжать зубы, чтобы не застонать. Оно того, конечно же, стоит. Лучи розового солнца сливаются с розовыми волосами, и, не успев даже опомниться, Хатаке чувствует — смелость пихает под локоть, и собственные пальцы прикасаются к шёлку прядей. — Какаши… — во сне она упускает «сенсей». Узнает его по чакре, по запаху, по «кто бы ещё это мог быть». А он не чувствует привычную боль, находясь рядом, и от этого в груди пусто и легко. Оставляет Сакуре фрукты и сон о добром духе больницы, а сам исчезает так же бесшумно, как пришел. Чтобы снова появиться со следующим рассветом. Он приходит чуть раньше, пока в кабинете серая темнота, но большой стол с бумагами, пустая корзина и маленький диван (на нем можно спать, только согнув ноги, и после всё болит) изучены до сантиметра. Поэтому можно не натыкаться на углы и наслаждаться доселе незнакомым ощущением. Оно называется «уют». Какаши снова здесь только благодаря своей смелости. Всё ещё чувствует, как каждое утро она выталкивает его из кровати. Дверь щелкает, и Сакура вздыхает, не успев войти. Она устала, но все равно улыбается, когда различает очертания Хатаке в темноте. Их отработанным ритуалом включает свет только после того, как Какаши прикрывает глаза рукой. Он принес ей завтрак, потому что знает, что у Сакуры нет времени готовить бенто — сам такой же. Может, вообще бы не ел, если бы не мог каждое утро слушать, какими вкусными получились сегодня онигири. Однажды он опаздывает, совсем как в старые времена — только в этот раз его задержали не белые могильные плиты, а белые листы документов. В больницу Хатаке все равно решает заглянуть на удачу, правда, то, как он бежит, до горящих легких, не похоже на «заглянуть на удачу», больше похоже на «только бы успеть». Мышцы ноют сильнее от усталости. Когда он появляется в проеме окна её кабинета, солнце уже падает за горизонт, разбиваясь синей темнотой. Но его отлично заменяет теплый жёлтый свет за неплотными занавесками. Рука, которую уже занес, чтобы постучать, замирает. Сакура сидит за столом и смотрит на часы — сначала те, что на стене, затем те, что на запястье. Потом выпрямляется, поправляет халат, и снова смотрит на часы. Коротко выдыхает, поджимает губы, и снова… От того, что его ждет недовольная девушка, под сердцем приятно, сладко ноет, так, что хочется отколоть этот кусочек тела и выбросить. Какаши не может больше сдерживаться, и стекло слегка дребезжит, а Сакура вздрагивает. Ветер из открытого окна ерошит ей волосы, а рука Хатаке завершает начатое, пока Харуно сдерживает улыбку (и претензии, а то подумает ещё, что она его ждала), смущается и оправдывается, придумывает сложных пациентов и ещё пару причин, по которым задержалась. Правда, Какаши видит, что на всех листах на её столе — каракули и рисунки злых человечков. На день рождения Сакура преподносит ему лучший подарок. Заработавшись, забывает поздравить утром, и вечером, едва не плача, оправдывается: — Прости, прости, я такая глупая. Мы отправляли большую партию лекарств в Суну, а там столько документов… Хочешь, я как-нибудь приготовлю тебе что-то? И эти «тебе» и «прости» вместо «простите» разгоняют кровь по венам, так, как не смог бы шарф, новый набор кунаев или первое издание «Ича-ича». Кстати, в итоге он получает даже два подарка. Потому что Сакуре нужна помощь Хокаге с бумагами, и они сдвигают стулья, сидят вдвоем за большим столом, едва не касаясь коленями. У него сегодня было три встречи, утверждение планировки новых многоквартирных домов и работа над расписанием помощников. И поэтому Какаши даже не замечает, как иероглифы плывут перед глазами и тяжелеют веки. Он засыпает на плече Сакуры. А она ещё полчаса не может пошевелиться, скованная тёплыми выдохами в шею. — Если спросить Какаши о том, что он думает насчет Наруто в роли Хокаге, тот ответит «Поскорее бы». Наверное, по этой причине соглашается время от времени выбираться с ним на тренировки. По дороге, наблюдая, как Наруто тащит их рюкзаки и отмахивается от стрекоз, Хатаке рассказывает, как проходит его рабочий день и сколько кофе приемлемо пить главе деревни. Будущий Хокаге, как обычно, почти не слушает. — А ещё раз в две недели составляется отчет по статистике миссий — сколько взяли, какая сложность, сколько выполнили… — Сенсей, смотрите, как могу! Теперь рядом с Какаши — четыре Наруто. Двое несут рюкзаки, а третий несет четвертого. — Потрясающе. Хатаке трёт переносицу, устало улыбается. Через пару часов он делает то же самое, опускаясь на землю, задыхающуюся от песчаной пыли. Сам Какаши тоже задыхается, чувствуя, как лёгкие бьются о каждое из ребер. И тоже дышит песком. Наруто, счастливый и вспотевший, садится рядом. Сначала они молчат, восстанавливая дыхание после тренировки, и эта тишина простая и понятная. Но через несколько минут становится странной, холодит, как вечерний ветер разгоряченное тело. — «Молчащий Наруто — это, наверное, к проблемам», — Какаши успевает придумать пословицу, пока его бывший ученик с несвойственной задумчивостью разглядывает гальку под сандалиями. — Сенсей, а вы верите в родные души? Пословица оказывается поразительно точной. Приходится, чтобы уйти от ответа, посмотреть на Наруто так, как будто хочется понять, к чему он это. И машинально подтянуть ткань перчатки повыше. — Я хочу сделать предложение Хинате-чан, — всё же поясняет Узумаки, смущенно потирая шею. Дикий рев не пробирает так, как два небольших черных водоворота на чужом запястье. Какаши пытается незаметно посмотреть, есть ли в синих глазах хоть искра радости. Нет. У спирали есть имя. И Какаши теперь знает, на чьей руке оно высечено. — Это отлично, Наруто. Большой шаг, ну, знаешь, для такого, как ты… — Может же быть, что на моей руке какие-то неправильные иероглифы? — Узумаки не унимается, не обращая внимания на поздравления. Трёт запястье пальцами до боли знакомым Хатаке жестом. — Или вы в это вообще не верите?.. И теперь у Какаши остается два варианта. Можно соврать, чтобы сделать Наруто легче, сказать, что — как там говорил Третий? — человек сам выбирает, кого ему любить. Подарить на свадьбу посуду. А после лицемерно выхватывать взгляды Сакуры в красивом платье, отшучиваться, если она вдруг пригласит старика на танец. А можно сказать правду. И будь, что будет. В этом случае предсказать последствия невозможно. Какаши выбирает третий вариант. — Наруто, тебя ведь никогда не интересовало чужое мнение. Даже если я верю в родство душ, почему это должно тебя останавливать? — Узумаки поднимает голову, наверное, впервые в жизни действительно слушает учителя. — Мне, знаешь, столько лет твердили, что иероглифы ничего не значат, а я остался романтиком с пошлой книжкой в руке. А ты можешь, как всегда это делал, идти своим путём. В этот раз тишина длится недолго. Какаши даже не успевает придумать пословицу на этот счет — так что пусть будет просто хорошим знаком. — Так вы знали? Что Хината — не моя родственная душа, — Наруто мнёт в руке растянутый рукав куртки. Хатаке кивает, вздыхая. — И вы, ну… Знаете, кто на самом деле, да?.. Хатаке в этот раз сначала вздыхает, а затем уже кивает. Наруто перестает терзать ткань куртки и трет лоб обеими руками, обнажая иероглифы «веер» и «помощник». — Он называет меня усоратонкачи, — Узумаки подтягивает колени к подбородку. А в голосе — обида размером с их тренировочный полигон. Наверное, скорее на жизнь, чем на Саске. И от этого Какаши хочется улыбаться. — Ты же знаешь, что не обязан торопиться со всеми важными решениями в своей жизни? Хватит того, что ты профессию выбрал в десять лет. Наруто хмыкает и смотрит вдаль серьезным взглядом, но быстро потом вспоминает, что он всё же хитрый лис. Искоса наблюдает за учителем, дожидается, когда тот потянется за водой в рюкзаке. И, стоит сенсею сделать один глоток… — Ну я же не хочу быть, как вы. Сакура-чан скоро, наверное, снова начнет читать книжки о том, как влюбить в себя холодного парня, — Узумаки должен отводить глаза для убедительности, но не может не насладиться тем, как его любимый учитель давится водой и кашляет. — И задумается о похищении человека с последующим связыванием. Какаши чувствует, как щекам становится жарко, и только мучительный кашель отделяет его от того, чтобы дать Наруто подзатыльник. Или использовать запрещенную технику «Тысячелетняя боль». — Это она… — кашель, — Тебе рассказала? Наруто искренне недоумевает, о чем речь. — Сакура-чан? Не-а, ничего такого не помню. А это секрет, что ли? Мне казалось, всё довольно очевидно. Какаши словно холодным душем окатывает. Было бы кстати на самом деле подставить кожу струям воды, потому что она горит от смущения.