Пугало на весеннем поле

Он пьет редко, хотя казалось бы. В календаре столько поминальных дат, что можно было бы каждую неделю жечь горло, чувствовать липкую сладость на языке и ходить, шатаясь. Как сегодня. Он пьет без конкретной причины, потому что если пить «по причинам», выяснится, что жечь горло, чувствовать липкую сладость на языке и ходить, шатаясь, можно каждый день. Он пьет, только когда терпение на исходе. Хорошо, что терпения у него — почти неиссякаемый запас (но плохо, что всё же иссекаемый). Вываливается из заведения помятый и ещё более лохматый, чем обычно, надеется ни на кого не наткнуться по дороге. И сам идёт «натыкаться». Ноги не слушаются, несут к железной калитке — наверное, он все же хочет увидеть хоть раз своими глазами, как от неё отражаются первые лучи солнца. Коноха на рассвете непривычно тихая и розовая от зари. Пыльные дороги кажутся меньше и короче, хоть ноги и заплетаются. Пару раз Какаши едва в столб не вписывается — наверное, эти препятствия пытаются его остановить, отрезвить, но не сегодня. Сегодня он все же наконец дойдет, и будет, как дурак, смотреть на дом Сакуры и равнодушный лист матового железа, от которого действительно очень красиво отражается утренний свет. Слепит, бьет по глазам. Словно кто-то просто забыл покрасить калитку, и теперь она похожа на водную гладь. Если приглядеться, в ней можно увидеть своё размытое отражение. Но сейчас Какаши этого не хочется — он и так знает, что ничего хорошего там не будет. Давно, что ли, не видел пьяных запутавшихся идиотов? Он думает о том, как неприятно скрипела когда-то эта калитка (интересно, смазали ли её за эти годы), как громко трещали цикады и как оглушительно и резко звучал голос Харуно Сакуры, когда девочка сказала «если это было моим первым свиданием, то мне нравятся свидания». Он думает о том, что, когда уйдет через пару минут, перед его глазами будут стоять этот тихий дом и безмятежная картинка с светом, отражающимся от железа. Правда, выходит иначе — потому что выходит Сакура. Входная дверь щелкает так громко, что заглушает все мысли, и Какаши дергается, но только на это он и способен. Слишком пьян для отступления. В те несколько секунд, которые Харуно его не замечает, в сознании мужчины нет ничего, кроме отборного мата. — Какаши?.. Она действительно удивлена, как мило (или просто всё в Сакуре мило). Не думала, наверное, что Хатаке — настолько старый дурак, что его чувства без названия действительно сделают из него такого… Подобрать бы слово… Если я стану таким же идиотом, как Учиха, когда встречу Харуно Сакуру, это будет стыдно. …не думала, что четыре иероглифа доведут их до этой точки, приведут его к этой калитке, а её — к этому порогу. Всё в Хатаке умоляет — «не подходи». И тот факт, что он здесь так рано, что даже птицы ещё сонные, и этот помятый вид, и мутный взгляд. Но Сакуре так хочется переступить порог. — Ты чего… Так рано? — он старается говорить нормально, но он здесь на рассвете, нетрезвый, загнанный в ситуацию из ночного кошмара. И поэтому по хриплому голосу можно даже посчитать, сколько пустых рюмок Какаши оставил на столе. — Это я должна спросить, — на пьяную голову ему мерещится улыбка в её голосе. — Часто здесь бываешь? — «Значит, со стороны всё выглядит ещё хуже, чем на самом деле», — Хатаке хочет по привычке коснуться запястья — это нервное — но вовремя осекается и даже поднимает руки, словно говорит «сдаюсь». — Первый раз. Слово пьяного идиота. — Х-хорошо. Наверное. Он хочет сказать, что в целом это вышло случайно, или хотя бы — что больше не повторится, что он просто предался воспоминаниям (а они предали его) и хотел посмотреть, как солнце отражается от железной калитки. Но молчит, стесняясь заикания. — А у меня утренняя смена, — говорит Сакура, но стоит на пороге, не двигаясь, словно ей страшно. — Подменяю коллегу. И на несколько секунд ему кажется, что она делает шаг вперед, проходит по дороге из камней прямо к калитке. Замирает, только когда запах алкоголя становится почти невыносимым. Заглядывает ему в глаза — светлый и мутный взгляды встречаются — и аккуратно поднимает руку, на которой ничего не изменилось, все те же два слова. А он сейчас так похож на огородное пугало — лохматый, стоит и не может двинуться. Она прикасается к его щеке, и это… На самом деле, когда Сакура делает шаг вперед, Какаши понимает, что может двигаться, и делает шаг назад. Тихое, сбивчивое «я пойду» обжигает губы и горло сильнее саке. — Прости, Сакура. Растворяясь в дымке, Какаши сам не понимает, за что извинился — за то, что пришел так по-дурацки, внезапно, на пьяную голову, или за то, что ушёл так по-дурацки, внезапно, банально испугавшись. — К могильной плите он приходит в светлый день. Белое солнце делает кладбище похожим на потолок с множеством ярких лампочек. Он приходит поговорить о том, о чем известно лишь мертвым. Дает себе сначала немного времени, чтобы разум и тело привыкли к привычному уколу боли, а затем садится за памятником в виде горящей спирали. Чтобы никто не мог заметить посетителя кладбища, по нелепой случайности не выбившего себе тут постоянное место жительства. — Привет, Асума. Как ты тут без своих сигарет? — Какаши бережно кладет рядом пачку «Хи-лайт». Прошлая, что он приносил, совсем истрепалась от ветра и недавних дождей; позапрошлая превратилась в обрывки и комки дешевой бумаги. Хатаке привык общаться с могильными камнями; он делал это с детства. Представлял, что мог бы спросить отец — «как там твои друзья?», затем Обито и Рин — «ты всё такой же угрюмый, или уже нашел свою Харуно Сакуру?». Только сенсей никогда ни о чем не спрашивал, просто говорил — «Надеюсь, у тебя всё хорошо». А о чем спросил бы Асума? — С Куренай и Мирай всё в порядке. Кажется, малышка считает Шикамару своим старшим братом, — Какаши отвечает на незаданный вопрос. И смотрит, как по небу плывут небольшие облака, словно пытается увидеть в них то, что ещё хочет услышать Сарутоби. — Коноха понемногу восстанавливается. Это нелегко, но, кажется, мы справляемся. Все вместе. Хатаке умолкает и отводит глаза, словно на самом деле говорит с другом. Медлит, смущается, запускает в волосы пальцы. — «А теперь Асума, этот идиот, улыбается и заговорщически поглядывает исподлобья, даже не говорит ничего, словно я сам должен догадаться, что он хочет услышать. А я, конечно, догадываюсь». У Сарутоби, по крайней мере, мёртвого, действительно хватает такта, чтобы сначала справиться о делах в Конохе, и только потом донимать друга на больную тему родственных душ. — Тебе наверняка уже Куренай что-нибудь наболтала, — голос становится на пару тонов тише. — Да, я часто бываю в больнице, но, знаешь, ничего такого. Наверное, Асума рассмеялся бы после этих слов, и больно пихнул бы локтем. — Просто у Сакуры очень много работы после войны. Просто кому-то нужно быть рядом. Просто она ведь важна для меня, и в этом нет ничего странного. Как видишь, всё просто. А в голове, которая, словно предупреждая, начинает слегка болеть от этих слов, вертится мысль. — «Докатился. Вру мёртвому другу. Ну, или белому камню». Тяжело вздыхая, Какаши пробует снова, в этот раз — так, чтобы давление где-то справа от виска отпустило: — Я много об этом думал. И пришел к тому, что в каком-то смысле твой старик был прав, — Хатаке улыбается, представляя, как Третий из могилы говорит что-то вроде «наконец-то до тебя дошло, остолоп, всего тридцать с лишним лет понадобилось». — Я мог бы найти другую, быть с ней счастлив и смеяться над шутками, которые знали бы только мы вдвоем. Не знать, каким пронзительным может быть взгляд светло-зеленых глаз. Он старается говорить, не представляя это, чтобы головная боль не расколола лобную кость. — И это… Было бы похоже на счастливое Цукуёми. Ты, блаженный, спишь, пока где-то там, далеко, ждет настоящая жизнь. Со светло-зелеными глазами. Какаши тяжело вздыхает. Сказал. Теперь следовало бы прислушаться к себе — заглянуть куда-то под ребра, прощупать, пропала ли сумбурная тяжесть, проверить, ушло ли напряжение с позвоночника. Но Хатаке продолжает говорить — как начал про эти светло-зеленые глаза, как вспомнил их, так уже не может остановиться. — Она ведь, знаешь, такая, такая… Я недавно струсил и сбежал, — он запоздало думает, что мог бы не посвящать могилу в детали, но что теперь. — А на следующий день она так улыбнулась, как будто понимает. Не ситуацию, не то, что я идиот, а меня понимает. И пахнет от неё весной, так, как я в детстве мечтал — и нахера именно это мое желание исполнилось? Он замечает, что забыл выдохнуть, но самозабвенно продолжает; забывшись, улыбается. И мутным взглядом смотрит на небо, хотя всё равно вместо синего видит розовый. — А ещё от неё пахнет моей гибелью, звучит глупо, но я-то знаю этот запах. И, как раньше, иду по следу. Какаши наконец прекращает говорить, когда воздуха в лёгких становится слишком много; он понимает, что туман «моя жизнь дерьмо» в голове рассеялся, и на его место пришёл жгучий стыд. Стыдно откровенничать даже с мёртвыми, хотя он не стесняется читать порно в общественных местах. — Я не буду просить прощения за этот разговор, потому что, если бы я извинился перед тобой, а ты мог бы дать мне подзатыльник, ты бы это сделал. Но «спасибо» всё же скажу. За то, что выслушал. Чувствуя фантомную боль от подзатыльника и настоящую — от затекших ног, Хатаке медленно идёт домой.