Пугало на весеннем поле

Она в обрамлении дверного проёма похожа на светлую картину; а он в домашней растянутой майке и с двухдневной щетиной похож на того, кто не разбирается в изобразительном искусстве. — Я принесла баклажаны. Сам виноват, не мог не проболтаться. А ведь Какаши способен был молчать на допросах часами, терпеть пытки, сжимая зубы, и кровь глотать, не открывая рта. Но все равно рассказал ей, как любит мисо-суп с баклажанами. — Проходи. Принеси в эту душную, маленькую квартиру веточку цветущей сакуры — и на лепестках тут же начнут проступать тёмные прожилки, тонкая материя не выдержит застоявшегося воздуха. А Сакуре, кажется, здесь нравится. В пылинках в воздухе и белых лучах солнца, бьющихся о занавески, она способна разглядеть уют. И, может, квартира не новая, зато чистая, от окон до последнего ножа. Ножа, которым она нарезает баклажаны. И сердце Какаши, на маленькие ровные кусочки. В его возрасте такие травмы нетипичны, хотя и возможны. Обычно их лечат алкоголем, женщинами или работой, но кажется, что у Хатаке к таким лекарствам иммунитет. А вот порезать палец можно и в тридцать с лишним. Тонкая красная линия пересекает узор на коже. — Ой. — Шаннаро! Давай я… Сакура выключает огонь на конфорке, вытирает руки тонким полотенцем и берет пальцы Какаши в свои ладони. Теплое зелёное свечение встречается с холодом кожи, как встречаются их иероглифы. Залечить маленький порез — это такая мелочь, это быстро. Но Харуно не торопится, по секундам отмеряя с хирургической точностью: в первое мгновение сердце девушки пропускает пару ударов. Во второе зеленый свет становится бледнее. В следующую секунду Сакура едва заметно поднимает подбородок — взгляд поднимать ещё стесняется. Через мгновение Какаши перестает отводить глаза, потому что лечение никак не заканчивается, а пациент больше не может сдерживаться. Потом девушка наконец обжигает его темнотой зрачков, но не ищет его взгляда — она смотрит на губы Хатаке. В этот же миг зеленый свет окончательно гаснет. Последняя секунда отводится на то, чтобы Какаши попытался что-то сказать. И он бы успел, если бы тишина не звенела в ушах, если бы сердце не билось о грудную клетку, если бы мог что-то сказать. Он бы успел, если бы хотел успеть. Сакура встает на цыпочки, сильнее сжимает руки Какаши в своих, прежде чем наконец коснуться губами его губ — так резко, что ещё несколько секунд кажется, что это не по-настоящему. Так происходит их первый поцелуй. В нём так много, в нём — каждая трещина на дороге, которую огибал маленький Какаши, бегая по Конохе (трещинки на её губах врезаются в память в тысячи раз сильнее). В нём — тот жар, который Сакура ощутила, впервые услышав, а не прочитав «Хатаке Какаши» (и сейчас она краснеет в тысячи раз сильнее). В нём растворяются все дни, когда Какаши мечтал, болел, на нервах кусал губы до крови (а мягко кусать губы Сакуры, конечно, в тысячи раз приятнее). Нежность тает на языке, когда девушка, слишком сильно жмурясь, приоткрывает рот. От этого дыхание Хатаке становится рваным, и лишь в последнюю секунду удается сдержать хриплый стон, который едва не слетел с губ вместо воздуха. Не должно быть так хорошо, это всё — иллюзия, как гендзютцу, и оно скоро растворится… Но становится только лучше. Сакура отпускает руки Какаши, чтобы мягко коснуться его запястья, осознанно или не очень подушечкой пальца задеть иероглифы. А Какаши даже понять не успевает, когда собственные ладони накрывают её плечи — сначала аккуратно, а потом всё более отчаянно. Шаг за шагом мягкость движений смазывается, как будто этот поцелуй нарисован акварельной краской. Язык Сакуры, словно кисть, оставляет прохладный след в уголке губ Хатаке, и он покорно придвигается ближе, тянется к своей художнице. Трепетно ловит её губы своими. К акварели добавляется яркая гуашь, когда пальцы Какаши падают к тонким ключицам Харуно, а девушка послушно льнёт к его рукам. Картина получается слишком сюрреалистичной, такие обычно остаются набросками… Но даже если так, не похоже, что Сакура готова оставить хоть немного краски для других шедевров. Она горячо и влажно выдыхает, выгибается, и эта секунда — последняя секунда, которая отводится на нежный, медленный поцелуй. Потому что за ней следуют сотни секунд затягивающего наваждения. За это время Сакура успеет забыть, что они готовили и зачем, а Какаши — кто он вообще и почему столько времени сдерживался. — Трепетные движения становятся нетерпеливыми, розовые краски на щеках сменяются красными… К чертям метафору с картиной, она не может передать тот жар, с которым Сакура льнёт к Какаши, а его пальцы по-хозяйски, так неаккуратно гладят её руки, ключицы и шею. Тишина сменяется на стоны. Каждый из них развязывает всё то, что оставалось хоть немного связанным — самоконтроль, руки, движения. Физически Хатаке ещё удается удерживать девушку — он прижимает её к стене, чтобы они не упали. Не физически они падают, и давно. Куда-то в темноту (оба не в силах открыть глаза, пусть даже очень хочется запечатлеть визуально лица, на которых возбуждение красными отметинами), куда-то, где хорошо, волнительно и жарко. Любое падение заканчивается. Но у них ещё есть секунд пятьдесят в запасе. За это время сплетаются в лучший поцелуй тысячи мелочей. Привкус «блять, наконец-то» на его языке, который ей очень нравится. То, как его пальцы успевают намертво застрять, пять на её бедре, пять — на ребрах, под грудью. Огонь, сжигающий внутренности, движущийся языками от паха к горлу; он вырывается с хриплым стоном, из-за чего обжигает Сакуре губы. То, как Харуно сводит дрожащие ноги и почти хнычет. Какаши от этого хочется рычать, окончательно рехнуться, позволить пальцам дотронуться и почувствовать тёплую влагу. Упущенная из виду деталь — то, как он прижимает её к себе, не замечая собственного возбуждения (как же неловко будет через пятьдесят секунд). Уже меньше — всего-то тридцать раз успевает сделать рывок секундная стрелка, пока в седой голове начинает растворяться розовый туман. Он расступается перед мыслями, как перед рассветом (из самых худших рассветов — тех, когда в голове одно похмелье и привкус остатков эндорфинов на языке). — «Дурак старый, опомнись, — Какаши словно только сейчас понимает, что происходит. — Что ты творишь…» Но резко, конечно, не затормозить, по крайней мере, не сейчас. Туман, такой яркий, что в пору вспомнить о своей мнимой аллергии на сакуру, всё ещё мешает прекратить ловить горячие губы своими, такими же горячими. Только вот беда — кажется, Сакура больше не выдержит. Она поплыла окончательно, ей мало, ногти оставляют короткие красные отметины на его шее, она уже сама жмется к его паху, и это ломает Какаши. Каждый выдох Харуно похож на острый кунай, что царапает его разум. В ней столько весны и воздуха, что спать можно с закрытыми окнами, да? Теперь ты убедился на собственном опыте. — Сакура… — розовый туман окончательно выветривается. Мрачные мысли, словно окна, как и всегда, выдворяют его из сознания. Так заканчивается их первый поцелуй, чуть позже, чем секундная стрелка делает удар. Под грохот убитых лёгких они размыкают губы, просто потому, что для Какаши наступает момент принять решение — либо всё, либо ничего. И он, конечно, выбирает «ничего». Потому что никогда не был силён в правильных решениях. Реальность встречает Хатаке лихорадочным блеском зеленых глаз. Поплывший взгляд Сакуры — это больше, чем можно выдержать, это очередная травма, которую его психика тут же хватает в цепкие объятия и клянется не забыть никогда. Щёки Харуно красные настолько, что она кажется нездоровой; в полубреду сползает ладонями по его плечам ниже, пытается взять чужие руки в свои. То ли чтобы вернуться к исходной точке, то ли чтобы вернуть то, чего лишилась несколько секунд назад. — Какаши… Мы ведь… — неразборчивые слова слетают с алых влажных губ. Сакура неосознанно находит иероглифы на его руке. — Ты… Впервые от «ты», такого одинокого после «мы», Хатаке становится больно. Он отворачивается, лихорадочно подбирая слова, хотя остатки розового тумана в голове мешают. — Прости меня. Я идиот. Идиот, невозможный идиот. Если бы был умным, знал бы, что нельзя извиняться после поцелуев, после того, как кусал её губы, доводил до стонов и уничтожал границы. Ломал, как себя теперь ломает, как Сакуру, так сильно и громко, что трещат веточки и падают розовые лепестки. Она даже не может ничего сказать против. Потому что он правда идиот. Приходится безмолвно уйти — девушка, дрожа, но уже не от желания, а от душащих слёз, оставляет после себя запах закончившейся весны и тихий щелчок замка. Цепочка на двери ещё некоторое время качается из стороны в сторону. — «Молодец. А могли бы сейчас обедать, перебрасываться счастливыми взглядами и бояться столкнуться коленями под столом, — мрачные мысли, как псы, остаются рядом верными спутниками, разъедают любой намек на розовую сладко пахнущую дымку. — Вместо этого теперь ты всё знаешь. Больше не выйдет представлять, что Харуно Сакура плохо целуется». Какаши сгибается пополам, словно от боли, хотя физически с ним почти всё в порядке. Только губы болят от поцелуев.