Каждый дрочит, как он хочет, или История одного соседства

Парни заваливаются домой когда Сеул плотно укрыт сумерками, принося с собой пакеты продуктов, выпивки и сигарет, а на одежде умирает морозная свежесть и дым. Оба утомлены, но счастливы. Губы горят в тон щекам, а глаза горят счастьем. Они спотыкаются и смеются, пока разуваются. — Вы чё блин, сукапотамы? — ласково приветствует их Чимин уперев руки в бока. — Нахера так шумите? — Ты спал? – удивлённо вопрошает Тэхен, вглядываясь в друга. — Нет, Юнги спит, а вы шумите как стадо сукапотамов! И вообще, вы чего так долго? — Чимин щурится, даром, что не внюхивается. — Мам, это мальчишки курили, я просто рядом стоял! — кривляется Тэхен и Чонгук громко прыскает. — Идите жрать, каламбурщики! — строгий Чимин всё ещё невозможно красивый Чимин, но ослушаться его не приходит и в голову, поэтому все молча проходят на кухню, зацепив с собой гору пакетов. — Мне надо чтобы ты посмотрел, все ли мы купили? Но я уже не поеду в магазин, если что закажем доставку. — бормочет Тэхен усаживаясь за стол. — Готовить так понимаю буду я? – хмурится Чимин. — Если приготовлю я, то утром всем необходимо будет вызывать скорую. И то если алкоголь поможет пережить этот гастрономический оргазм. — Не вопрос, давай я помогу? Мне только важно знать, что будем готовить, я ещё не на всех блюдах руку набил, — скромно предлагает Чонгук. — Реально? — у Пака загораются глаза, он даже отвлекается от своей миссии накормить голодающих, усевшихся за стол с максимально жалобным видом. — Ну да, я люблю готовить. И вроде неплохо получается. Юнги любит мою стряпню, да и Тэхен остался жив после того, как попробовал. — Чувак, ты мой спаситель! — Чимин обходит стол и искренне обнимает слегка охреневшего парня. — А то на все праздники вечно страдаю я и Джин, но раз его не будет… — и тут он резко осекается и тупит взгляд. — Не важно, главное, что ты мне поможешь. Что ж! — ярко улыбается и трет руки, но Чонгук успевает поймать мимолетный взгляд полный раскаяния, который Пак подарил Тэхену. — Давайте кушать! Чонгук решает никак это не комментировать, но чуть хмурится, делая пометку для себя. Ужинают спокойно, обсуждая праздничное меню, а после разбирают продукты. Чонгук предлагает сделать некоторые заготовки, чтобы не слишком заморачиваться завтра, на что Чимин с удовольствием соглашается. Тэхен же говорит, что ему нужно позвонить отцу и уходит, как раз когда его парень и друг моют посуду. — Ты как? — интересуется Чимин, стоит только Тэхену покинуть комнату. — Хорошо, — пожимает плечами Чонгук и кивает для убедительности. — Мы сегодня были в квартире Юнги, — Чонгук едва успевает поймать выскальзывающую из рук тарелку, уставившись в упор на парня. — Ну, он очень хотел попасть и… В общем я нашел человека, который с этим помог. Но я не об этом. После того как он взял некоторые вещи, то мы поехали сюда. Всю дорогу он молчал, а потом просто пришел, лёг на диван и уснул. — Хм, — складка между бровей брюнета становится глубокой. — Устал? — Он очень много и хорошо спит. — Почему звучит так, словно он сделал что-то плохое? Сон же это полезно, нет? — Здоровый сон – да, — кивает и вытирает кружку полотенцем. — Но только если человек уходит в сон постоянно, спит выше нормы, то это плохо. Принято считать, что только инсомния является отклонением, но гиперсомния на самом деле так же является тревожным звоночком. Вчера, когда он спокойно уснул я обрадовался, но наблюдая за ним сегодня я заволновался. Каков раньше у него был сон? — закончив с посудой Чимин упирается руками в столешницу и смотрит пристально. — Да обычный сон. Как у всех. Могли до утра иногда в комп рубиться, а потом до обеда спать. Но в целом да, он ранняя пташка. А что такое эти инсомнии и гиперсомнии? — Бессонница и сонное опьянение. — Может он просто устал? Ну, вы же к нему вон ездили… — Чонгук мнёт в руках вафельное полотенце. — А ты весь день был в универе, судя по одежде ещё и спал с Тэхеном, но тем не менее у тебя хватило сил на закупку продуктов и всё остальное. Алло, вам же не по восемьдесят, чтобы уставать от элементарных вещей. Чимин говорит так обыденно и непринужденно, что Чонгук не комментирует откровенную фразу, но краснеет ушами и гулко сглатывает. — И что это значит? — То, что ему сейчас не стоит оставаться одному, — выносит будущий врач вердикт, от которого ледяные мурашки покрывают спину. — Ты хочешь сказать, что он все же мог бы… — Я хочу сказать, что такие потрясения не проходят бесследно, каким бы крепким человек ни был. Это колоссальная травма, и то, как она себя проявит, можно только гадать. Но первые сигналы надо ловить ежедневно. И то, что сейчас транслирует собой Юнги, мне не особо нравится. Я просто переживаю, что пройдет праздник, вы с ним покинете квартиру Тэхена и он вернется домой. Один. — Он слишком своевольный, — качает головой Гук, — сидеть на привязи у кого бы то ни было дома он не станет. Да и не выглядит же он убитым горем? Разве нет? — А как, по-твоему, выглядит человек, переживший горе? – Нууу… — растерянно треплет свои волосы и кусает губу. — Плачет? Кричит? Молчит? — Ну, это первые эмоции, здоровая реакция. А потом? Когда шок и осознание переходят в стадию принятия? Люди после похорон вынуждены выходить на работу, общество дает тебе определенное количество отгулов, тем самым решая за тебя, как скоро ты обязан взять себя в руки. Только след так или иначе останется, и лишь вопрос времени, где и как он себя проявит. Чонгук, я видел, как ломаются самые стойкие люди. Просто возьми на заметку? Ты сейчас упал в новые отношения, наслаждаешься ими и тебя никто не станет винить, если ты вдруг закрутишься и не позвонишь ему день или два, в конце концов это человеческий фактор, я не прошу тебя становиться его нянькой, просто постарайся замечать некие изменения. — Я буду с ним, не волнуйся. Он – всё, что у меня есть. — Прости, что спрашиваю, но как же Тэхен? – Чимин даже удивленным не выглядит, лишь выдыхает сипло и обреченно. — Поживем увидим, – дергает плечами и тупит взгляд. — Тэхен – это другое. — Не играй его сердцем, хорошо? Он только выглядит строгим и холодным. Но это не так. И если у тебя к нему несерьезно совсем, то лучше скажи прямо, потому что он в тебе уже по уши, — у Пака ноздри раздуваются от серьезности, а взгляд становится колючим. — Я не играю. И вообще, я похож на человека, который будет играть чувствами другого человека? — обиженно дуется. — Если бы оттиск истинных намерений и того, каким человек является, влиял на внешность, то у полиции не было работы, а мошенники бы просто не существовали. Никто не похож, Чонгук. Чаще всего люди с ангельской внешностью творят такое зло, какое всякого рода упыри не допускали и мысленно. — У тебя ангельская внешность, — парирует Чонгук. — Ну да, и я далек от святости. Не разбивай ему сердце, хорошо? И получишь взамен все, о чем только мог мечтать. — Мне ничего не нужно! – спешит отбить подобные суждения. — Всем что-то нужно, не криви душой. Просто ценник разный у всех и всего. Кто-то жаждет новый айфон, а кто-то чистой любви. Вопрос в том готов ли ты платить за то, что получишь? — У тебя только к любви торгово-рыночные или к жизни в частности? — кривится Чонгук. — Пошли лучше готовить. И спасибо тебе за заботу о Юнги. У него не то, чтобы много людей, кто о нём переживает. Чимин молчит и некоторое время задумчиво смотрит на Чонгука, который тем не менее не кажется задетым и начинает приготовления. Хочется залезть ему в голову, покопаться в мыслях, найти те, что о Тэхене. Смотрит он на него так, словно в его лице обрел и Бога и религию и просто смысл вставать по утрам, но что, если Пак впервые ошибся и взгляд не об этом? Что если однажды и он разобьет, уничтожит то, что осталось от сердца его лучшего друга? Как после собирать того, который смотрит так, словно с именем Чонгука впустил в себя весь свет? Так, словно ему никакой Бог и религия не нужны, потому что верит. Надеется. Любит. Так открыто, что Чимин разбивается об этот концентрат. Flashback: — Ты сейчас серьезно расспрашиваешь меня о Чонгуке? Что ты хочешь услышать от человека, которого он зовёт своим другом? — Юнги кутается в куртку, словно все время мерзнет и смотрит в окно. — Следи лучше за своим собачником, потому что если он ещё раз обидит Чонгука, то я в благодарность за оказанную помощь просто разобью ему лицо, без излишеств. — Фу быть таким грубым, — отмахивается Чимин. — Тэхен может и не подарок, но и Чонгук не воплощенная мечта каждого на день рождения. — Говоришь так, словно эксперт в сердечных вопросах. Большой послужной список? — Ха, — громко усмехается и мельком сверяется с навигатором — любопытно. Тебе назвать количество партнеров? Так я не считал, — искренне признается. — А вот чтобы в любви разбираться не обязательно любить. Большинство поэтов счастья в делах сердечных не обрели, но писали так, что в дрожь бросает. — Не любил значит, — Мин отвлекается от картин за окном и смотрит в упор. — А я бракованный! — улыбается надтреснуто. — У нас знаешь, в семье поверье есть, что мы влюбляемся раз и на всю жизнь. Однолюбы. Но на мне система сбой дала, не трепещет у меня сердце, даже пульс не сбивается. Видимо, на Намджуне это и закончилось. — Ну нет, ты не прав, ты любишь, — Чимин теряется, смотрит вопросительно. — Только себя. — Точно! — заливисто смеётся и показывает колечко сложенное из пальцев, означавшее «окей». — Себя я люблю, ты прав. Зато моё сердце не разбивалось, я не страдал, живу на полную катушку. Не такой уж и минус получается, да? Что насчет тебя? — вылетает неуместное раньше, чем успевает подумать, но слова уже сказаны и нависают над парнями дамокловым мечом. — А я, Чимин, тоже бракованный, — тот хмурится, не понимает. — Все, кого я люблю, плохо заканчивают. Но это не разбивает мне сердце. Это разбивает меня полностью. До квартиры Юнги доезжают в тишине. Flashback and. Время переваливает далеко за полночь, когда недовольный и лохматый Юнги щурясь вваливается на кухню, где под монотонный бубнеж какого-то блогера с ютуба заканчивают приготовления молчаливые Чимин и Чонгук. Юнги тепло улыбается, встретившись с удивленными, такими большими и теплыми глазами. — Давно приехал? — хрипит и тянется весь, так ощутимо, в тепло заботливых рук, пахнущих едой. — Да, соня. Выспался? — Юнги мотает отрицательно головой и щекочет волосами. — Ты в прошлой жизни был медведь! Голоден? — и вновь отрицание, но уже вне личного пространства. — Что делаете? — первый взгляд на Чимина падает вскользь. — В шахматы играем, — вмиг щетинится и огрызается. — Чонгук, думаю на сегодня всё. Посуду вон пусть за нами помоет Юнги~хён. Я спать, — и дёргано удаляется в ванную под удивленные взгляды. — Какая муха его укусила? — спрашивает Юнги. — Черт знает, может устал? — пожимает плечами и смотрит нежно снизу вверх. — Точно кушать не хочется? Я покормлю тебя. — Точно. Ты как? В порядке? Выглядишь уставшим. — Ну да, есть такое. Но посплю и буду в порядке. Ты ездил домой? — Барби разболтал? — Кто? — выгибает бровь и смеётся. — Барби? — Ему подходит, разве нет? — Не думал о нём в таком ключе, – не может перестать улыбаться. — Но да, Чимин упомянул, что вы прокатились. — Надо туда клининг вызвать, перед тем как заезжать. Я успел забыть, какой хаос оставил там. — Я тебя не гоню! — поспешно вставляет Чонгук. — Ты же знаешь, я волк одиночка. Мы после праздника к тебе? Ты прости, я очень устал скитаться. Даже Бам тусит где-то с пушистым, не видно его вообще. — Чимин выгуливал их, пока ты спал, а мы ездили за продуктами. Скорее всего они спят. И да, конечно, мы пойдем домой. Нервничаешь? — Нет. Скорее просто не хочу веселиться. Ну и с незнакомыми людьми общаться тоже. Мой лимит и так исчерпал себя, но я потерплю, обещаю. — Я буду рядом, ты же знаешь? — тепло и устало улыбается, а Юнги садится на корточки перед ним и смотрит до пронзительного верно. — Знаю. Иди спать? Я помою посуду. Ты правда выглядишь утомленным. Надо было меня разбудить, я бы помог тебе. — На самом деле я, вероятно ещё не лягу, нашел подработку, не бог весть что, но всё же. Надо выполнить небольшой заказ. — Чонгук, это обязательно? — хмурится. — Ну, студия сама себя не оплатит, Хён. — Иди спи, решим с оплатой. — Не стоит, я справлюсь сам. Ты же понимаешь, что мне важно именно самостоятельно справиться? Иначе выйдет стремно, что из-под опеки родителей я попал под твою, но твоя забота мне приятна. У самого-то как с деньгами, шугар дэдди? – рука ласково массирует голову, пальчиками путаясь в густой шевелюре. — Гукки~я, мне пару дней дай и деньги будут, не вопрос. Не переживай за меня. Правда оставаться тут с нулем в кошельке так себе удовольствие. — Ты поэтому не ешь ничего? — Я ел. — Прошу, просто не загоняйся хотя бы на этот счет, ладно? Никто не упрекнет тебя за тарелку лапши. Тэхен он… Он очень заботливый. — Ты счастлив? — вопрос в лоб заставляет пульс нервно застучать, разгоняясь в секунды. — Да… — после паузы. — Только за тебя очень переживаю. Всё же будет хорошо, да? — спрашивает и сам слышит, как по-детски наивно это прозвучало. — Конечно, — очевидная ложь, которая разобьется о реальность, кажется, так скоро, но которая так нужна этому вечеру. — Иди спать, не работай сегодня, ладно? Обещаю, я помогу тебе. Будем считать просто моей платой за аренду. Окей? — Спасибо, — принимает сказанное с искренней благодарностью. — Меня и правда уже вырубает, а ещё надо в душ. — Боишься, что собачник сбежит, принюхавшись? — поддевает Чонгука, за что получает тычок в плечо. – Ащ! За что? — За то, что его зовут Тэхен. Всё, я отчаливаю, — подчеркивает сказанное широким зевком. Юнги, натужно вздохнув, поднимается на ноги, порывисто обнимает Чонгука и хлопает по спине, переставая чувствовать себя так, будто гниет изнутри виной на этот короткий миг.

***

Чонгук просыпается от нежного поцелуя в щеку и сквозь продолжающий утягивать в свои лапы сон улыбается. — Вставай, Гиацинт. Уже утро и там на кухне психующий Чимин, мне страшно идти туда без тебя, — грудным голосом говорит Тэхен, а у Чонгука мурашки по телу. — Время уже позднее, да? — открывает один глаз и тут же распахивает оба, потому что Тэхен напротив до сбитого сердца красивый и хочется впитать в себя каждую черточку прекрасного лица, словно омытую розовым светом из окна. — Нет, не поздно, собак я уже выгулял, а ты вчера так быстро уснул, и я подумал, что тебе стоит поспать подольше. — Спасибооо, — потягивается с кряхтением, побуждая Тэхена ярко улыбаться. — Ты очень красивый. — А ты невероятно трогательный спросонья, поэтому если ты сейчас не встанешь, то я просто не выпущу тебя отсюда. — Как же заманчиво звучит, — лукаво смотрит в самую душу. — Гиацинт! — рычит сквозь зубы, ныряет руками под одеяло и принимается щекотать. Чонгук хохочет, извивается на кровати, стараясь избежать участи и громко вскрикивает. Тэхен прямо в одежде валится сверху, стискивает ноги своими, мешая крутиться и заламывает руки наверх, из-за чего тело вынуждено находиться в наклон, нависая. У Чонгука задралась пижама, обнажая живот, а сам он тяжело дышит и смотрит потемневшими глазами. Атмосфера меняется по щелчку пальцев, взгляд Тэхена становится тягучим, страстным. — Хочу чтобы ты так же меня обездвижил и взял, — горячим шепотом прямо заявляет Чонгук, выбивая воздух из Кима, подливая топлива в разгорающийся стремительно костер. — Ты Дьявол! — обреченно басит и, наклонившись, целует шею, прямо в местечко, где пульсирует венка. Чонгук крупно вздрагивает и наклоняет голову в сторону, предлагая продолжать и Тэхен поддается. Покрывает жаркими поцелуями, тянет кожу до отметин, прикусывает острую ключицу, лижет теплую ото сна кожу и пленяет мочку уха, сосет, покусывает, сам уже полностью накрывает телом. Чонгук шумно дышит и с шипением тянет воздух носом. Тэхен же смелеет, свободной рукой забирается под пижаму, прохладными пальцами ласкает крепкий живот, гладит, скользит сухой ладонью выше – туда, где темные ореолы сосков съежились вокруг металла, потирает пальцами, выцеловывая местечко за ушком. Чонгук громко хнычет и дергает руками, чтобы освободить их из захвата. — Я хочу тебя, — пронзительно шепчет Тэхен, пощипывая сосок, кусает ощутимо возле яремной впадины. — Пиздец как хочу тебя, Гукки. — Я только проснулся, не чистил ещё зубы! — хрипло останавливает Чонгук Тэхена, который хотел уже крепко поцеловать в губы. — У тебя ещё болит? — Тэхен отпускает руки и хаотично, с нарастающей страстью проводит руками по телу, возбуждаясь ещё сильнее. — Нет. — Сквозь зубы стонет Чонгук, когда настойчивые руки оглаживают все тело, обнимая Тэхена и маниакально зарываясь ему в волосы ладонями. — Уже не болит, — и провокационно разводит ноги лёжа под Тэхеном, предлагая себя. Всё летит к черту, потому что теплый, пахнущий немного химией от белья и возбуждением Чонгук, распростертый на кровати, нуждающийся, жаждущий, это запредельно для выдержки влюбленного по самые атомы Тэхёна. Руки с дрожью расстегивают крупные пуговицы, а Чонгук тянет вязанную водолазку прочь, торопливо и жадно, чтобы скорее соприкоснуться кожа к коже, трогать, гладить, царапать. Тэхен же отстраняется на миг, чтобы откинуть вещь, застревая ненадолго в горловине, отчего на голове волосы превращаются в гнездо, и, когда опять ложится поверх разгоряченного тела, то слышит стон. — Тише, Малыш, пожалуйста. Только вот как можно тише, если поцелуи возбуждают дико, делая приятно до невозможности? Тэхен мягко нежит полными губами, мокро целует ступеньки ребер, опускаясь ниже, к подрагивающему животику, широкими мазками обводит рельеф пресса, рукой через ткани оглаживает твердый член, распаляясь ещё больше, от осознания, что его хотят — так порочно и откровенно. Чонгук мечется, мнет чужие волосы пальцами и запрокидывает голову. — Тэхен… – зовёт сломлено. — Я хочу тебя в себе. Он и правда изнемогает, хочет громко и страстно, чтобы тела стыковывались с громкими шлепками, чтобы Тэхен опять мурчал громко и хрипло, как хищник терзающий добычу. — Как хочешь, Гукки, сегодня как все напразднуются, я тебя украду. Я хочу тебя просто пиздец, — надломленно хрипит старший, опаляя горячим дыханием низ живота. — Я же не готовился, — тушуется совершенно не к месту. — Когда пойдем вечером с собаками гулять, поднимись к себе? Чонгук, не могу больше, — мимика лица максимально дурацкая, заискивающе-капризное выражение лица не идет ему и Чонгук мягко смеётся. — Подрочи мне? – тихо просит, с тающей на губах улыбкой. — Ты меня очень сильно заводишь, Тэхен. Тэхен, полурыкнув, ложится сбоку и ныряет под тугие резинки пижамы и боксеров, плавно извлекает мокрый от смазки член и начинает размеренно ласкать, жадно внимая эмоциям на лице Чонгука, кусающего ребро ладони. А Чонгук давится стоном, напряженный до предела, сосредотачивается на том, чтобы не шуметь, но когда Тэхен юрко наклоняется и вбирает в рот, стискивая тонкими пальцами яички, перебирая их, мокро лаская до середины член, втягивая щеки и задействовав язык, ощущений становится так много, что по комнате расходится сладкий, такой сексуальный стон, приглушенный от собственной руки, но не менее громкий, откровенный. У Тэхена член пульсирует от услышанного, он сдергивает штаны с младшего ниже, облизывает пальцы и мягко скользит ими под поджавшиеся яички, слегка давит на вход, оглаживает, внимательно смотря из этого положения наверх. Чонгук вгрызается в руку плотнее и скулит, шире разводя ноги. Тэхен ломается, у него внутри ураганы от этого мальчишки, ему сейчас хочется туго и грязно, наплевав на всё, потому что от желания уши заложило, пуская с каждым ударом пульса по венам плавленный металл, кипящий, обжигающий. Тэхен кусает Чонгука за тазовую косточку, мелко лижет головку и всё же слегка толкается внутрь слюнявым пальцем. Чонгук нервно дергается, уходя от проникновения. — ТэТэ, я же не готовился… — Чонни… Гиацинт, я сейчас с ума сойду. Хочу взять тебя. Так хочу… — Пошли… — тихо стонет, пока там, внизу его продолжают дразнить. — Пошли ко мне, пожалуйста… Боже! — выходит до неприличного громко. — Не дойдем, — жарко шепчет в ответ. — Я не брезгую тобой, ну же, Малыш, разреши мне… — Нас услышат… Но Тэхену плевать, он так покорен, когда смотрит на то, как мажет Чонгука, толкается внутрь и внемлет стону. Отвлекается лишь раз, доставая резинки и смазку, чтобы не смущать Чонгука ещё больше, раскатывает латекс по пальцам, давит смазку и направляет их внутрь, плавно скользя, двигая ими внутри эластичных стенок, сгибает слегка, задевая чувствительное местечко и принимается массировать его, чтобы расслабить максимально. Чонгука несколько раз дергает от ощущений, и он вовсе зажимает рот ладонью. Лицо его пылает, а из уголков глаз слезинки скатываются. Похоть достигает апогея, а удовольствие растекается по всем клеточкам тела. Тэхен растягивает, торопится, потому что внутри горит нетерпение, первобытная тяга обладать. Он одними губами обнимает сочащуюся головку и двигает пальцами быстрее. Чонгука трясет от переизбытка эмоций, он забывается, оглушительно дышит, давится воздухом. — Я сейчас кончу, ТэТэ, остановись, я… Но Тэхен глух к мольбам, только резче опускается по стволу, двигая головой все резче, ускоряя движения пальцами. Чонгук хрипит и ломано шепчет что-то перед тем, как слишком уж разоблачающе вскрикнуть и излиться в рот, жадно проглатывающий вязкое семя. Кончает Чонгук долго и ярко, щедро расплескавшись удовольствием в тугое горло. Тэхена колотит от нетерпения, он понимает, что прямо сейчас Чонгук расслаблен настолько, чтобы принять безболезненно, поэтому рвет ещё один квадратик презерватива, выкинув на пол тот, что был на пальцах, спускает штаны, раскатывает резинку по изнывающему органу и мажет поверх холодной смазкой. — Перевернись, — басит придушенно. Чонгук нехотя перекатывается по кровати, укладываясь на живот. Тэхен позади него лохматый и взмыленный, со спущенными до бедер кремовыми штанами, дергает за бока вверх, спешит ужасно. Чонгук ещё мягкий и податливый сам встаёт на четвереньки, широко разводит ноги, насколько позволяет пижама, приглашая, дышит все еще часто и тяжело. Тэхен выдавливает смазку из баночки прямо между ягодиц, которые тут же мурашками шершавятся, направляет себя, закусив губу и плавно толкается. Чонгук шипит и кусает подушку под собой, напрягаясь, а Тэхена бросает в жар. Он руками стискивает бёдра и короткими фрикциями, медленно и рвано входит до упора, томно выдохнув. Дает время привыкнуть, приводя и собственное дыхание в норму, интересуясь не больно ли Чонгуку, но успокаивается, получив ответ. Страсть подстегивает, а откровенный вид заводит не на шутку, и Тэхен начинает двигаться. Чонгук вздрагивает всем телом, пальцы на ногах поджимаются, а томление внизу живота нарастает с каждым движением твердой плоти внутри. Тэхен жестко впивается в ягодицы пальцами, растягивает их в стороны, чтобы ещё глубже, чтобы до донышка испить, заполнить собой полностью. У Чонгука учащается дыхание и скручивает живот, когда Тэхен попадает так, как надо. Он хрипло стонет и интуитивно начинает вилять бедрами, на что по комнате раздается хриплый рык. Размеренный темп сходит на нет, Тэхен вбивается жестко, размашисто, сминая с силой упругие половинки, наблюдая, как член исчезает внутри. Чонгук прогибается по-кошачьи, выпячивая задницу, издавая такие сладкие звуки, что крышу рвет со страшной силой. — Сильнее! — молит Чонгук, задыхаясь горячо и закатывая глаза. — Сильнее, Тэхен! Кровать тихо скрипит, не выдерживая напора, пока Тэхен, шлепнув по заднице Чонгука, переходит на совсем уж резкий темп, стоя на коленях позади, трахая на грани грубости, издавая громкие мурчащие звуки, так полюбившиеся Чонгуком, который кольцует себе вновь затвердевший член и дрочит в такт, перестав смущаться и пытаться быть тихим. Он так откровенно кайфует от члена в заднице, что Тэхен готов снимать их пик на камеру, извращенно полагая, что это шедевр. Сердца бешено бьются, пока тела сгорают до пепла. У Тэхена болят колени от грубой ткани брюк, кровать уже не скрипит, она издаёт жалобный визг и тихо бьется о стену, при каждом глубоком толчке. Чонгук падает лицом вниз, переставая надеяться на такую опору как собственная рука, сбивается на жаркие и обрывистые стоны, задрожав бедрами. Тэхен чувствует, что ему осталось недолго, хрипит, запрокинув голову к потолку, и меняя амплитуду начинает вбиваться короткими и частыми толчками. В комнате спертый и горячий воздух, сушит покрытую испариной кожу и превращает горло в пустыню. Тэхен кончает первым, опережая всего на пару секунд, со всей силы вжимаясь в ягодицы Чонгука, натягивая его на себя до предела, стискивая пальцы до синяков и это спасает от падения, когда, протяжно ахнув, оргазм сметает Чонгука. Они оба кончают так бурно, шумно и грязно, окончательно забывая, что не одни, теряются, путаются в невероятном, ярчайшем удовольствии. И когда уже после лежат бесформенной кучей, не удосужившись снять или натянуть до конца уцелевшую одежду приходит стыд. — Мы сошли с ума, — подводит итог Чонгук. — И чуть не сломали кровать, — подхватывает шуточное возмущение Тэхён. — Какая-то она хлипкая оказалась. — Как думаешь, нас слышно было? — не унимается, доверчиво заглядывая в глаза. — Гиацинт, – начинает смеяться Тэхен, — я слышал тебя из другой квартиры, как ты думаешь, тут хорошая шумоизоляция? Чонгук может только долго и повержено простонать в ответ на очевидный, в общем-то, факт, который в этот момент придавливает его стыдом. — Принеси мне покушать? Я голоден, но из комнаты не выйду. — Тогда таз с водой, полотенца и ведро тоже сюда? — кусает себя изнутри за щеки старший, чтобы не заржать. — Ведро зачем? — лупит глаза Гук. — Ну как же, а в туалет ты не захочешь? — Какой же ты придурошный! — фыркает громко от возмущения, но в следующую же секунду начинает смеяться. — Если хочешь знать, мне тоже стыдно. Не только тебе они хёны. — Чимин старше тебя? — На пару месяцев всего, но да, старше, — лениво соглашается, потягиваясь. — Как смотреть им в глаза? — расстроенно вопрошает вселенную Чонгук. — Чонгук, ну в самом деле, они взрослые люди, поймут. Может они курить ходили вообще? — Сам сказал, что Чимин на кухне бушевал. Черт! Он, наверное, меня ждёт, чтобы начать готовить, а я тут… — щеки полыхают стыдом. — Времени полно, это не твой загон, а Чимина. Я Вам помогу, хочешь? — Не оставляй меня только там, мне правда стыдно. — Не оставлю. Но за Чимина ты правда зря волнуешься, он понимающий. Думаешь Юнги удивился? — Нет, – мотает отрицательно головой. — Он знает прекрасно, что мы спим. Но не то, чтобы мне хотелось предоставить ему доказательства. Черт, я ещё и весь в сперме, замечательно, — продолжает бубнить недовольно. — Хочешь я вылижу тебя? — провокационно говорит грудным голосом, лаская бедро. — Почему ты такой идиот? — смеётся Гук и умудряется покраснеть ещё пуще. — Потому что влюблен. Очень влюблен в тебя, — нежно целует в щеку — счастлив с тобой, — поцелуй в кончик носа — и просто обожаю тебя смущать. Такой трогательный, — легонько кусает за подбородок. У Чонгука уже так привычно сбивается пульс, а сердце заходится от этих слов. — Ладно, уговорил, я выйду. И надо почистить зубы, потому что я очень хочу тебя поцеловать. — Спасибо, Малыш, — тычется носом в шею, нежно целует, вызывая мурашки. — За секс? — За тебя. Ты невероятный. И мой. — Твой, — млеет Чонгук, прикрывая глаза и сохраняя этот момент, но его разбивает громкий стук в дверь. — Тэхен, я все понимаю, но выпусти его уже блядь на кухню, мне помощь нужна! — корректно, через дверь, матерится Чимин. — Мы идем! — нехотя откликается он и садится на кровати под матерный бубнеж удаляющегося Чимина. — Только попробуй бросить меня с ним! Я сбегу! — шипит смутившийся окончательно Чонгук. — Ну, если ты пообещаешь мне пару горячих ночей… — спешно одеваясь, улыбается Тэхен. — Я обещаю тебя прибить не больно! — Чонгук так же старается привести себя в порядок, огрызаясь, но мягкость роняемых букв смазывает угрозу. — Договоришься ты, ох договоришься. Новый крик со стороны кухни помогает собраться скорее, глупо хихикая как нашкодившие дети. И хочется обнять мир, крича о любви, ну, потому что до нового года всего несколько часов, а рядом человек, который дорог. Дороже любого подарка, потому что любви Чонгук никогда не загадывал, не ждал и не просил, но получив, наслаждается сполна, впервые ощущая себя настолько нужным, что за спиной вырастают крылья, а все проблемы отходят на задний план. И в эту ночь он готовится загадать желание не о себе, а том, кто так же сильно нуждается в том, кто будет его любить. Не потому что. А вопреки.

***

— Может мы его разбудим всё же? Было бы честно, ведь наверняка он тоже захочет собраться! — нудит Чонгук, нанося последние штрихи легкого макияжа. — У меня не поднимется рука, — честно признается Чимин, чем удивляет не на шутку. — Почему? – резонный вопрос ставит в тупик. — Когда он спит, то выглядит очень милым, а ещё, часто улыбается. И когда он спит, его эти синяки не так заметны. Мне неприятно видеть на других синяки. Очень. Не люблю вообще боль, драки и прочее. Бррр. А на друге твоем и вовсе. Ну, знаешь, выражение лица как у покойника, так ещё и со следами ударов. — Ох, Чимин, — Чонгука так глубоко трогает подобное отношение, что хочется обнять этого парня, отдавая и своей любви, хоть немного. — Но придут гости и все равно разбудят шумом. Я подниму его тогда, ладно? — Ой, вы орали так, что, думаю, на улице собрались зеваки, но это не помешало ему спать, я проверял. Чонгука бросает в краску, а подводка ложится благодаря дрогнувшей руке максимально криво, и он под нос ругается на это. Чимин смеётся громко, переставая накладывать мэйк. В отличие от Чонгука, Чимин красится основательно, накладывая слой за слоем, но умудряется при этом выглядеть горячо и опасно, и Чонгука уже не удивляет рассказ Тэхена о том, что его звали для съемок журнала. — Ты прикольно смущаешься, — подмечает Пак. — Тц, спасибо, — щелкает языком и кончики ушей загораются. — Тэхен тоже любит меня смущать. — Не смею его в этом упрекать. Ну что, идем? Мне ещё как-то сообщать Тэхену, что Вонпиль должен приехать за мной, — тягостно вздыхает. — Ты уедешь? — куксится Гук, сам удивляясь тому, что это известие его расстраивает. — Не думаю, что надолго, — лукаво щурится. — На пару часиков пропаду. — Оу! — округляет глаза. — Так ты и… — Нет, ничего такого, мы трахаемся, но только если прям прижало. Я не фанат спать с кем-то второй и третий раз, но Вонпиль исключение из правил. Хорош, паразит. Чонгук обещает себе привыкнуть к тому, как откровенно Пак говорит на такие темы. — Ясно, — сконфужено. — Пошли, надо будить Царя-несмеяна и начинать праздновать. Я жрать хочу больше, чем… — Чимин осекается вовремя. — Сильно короче. Они выходят вместе из ванной комнаты, которую оккупировали после того, как закончили накрывать на стол. Чонгук идет прямиком в комнату, где спит Юнги. Он тут ещё не был и успевает отметить королевский размер комнаты и современный дизайн, но все внимание сосредотачивает на Юнги. В груди тут же теплеет, странно, но он успел соскучиться. — Юнни, — нежно зовёт и путается рукой в волосах. На родной голос Мин реагирует моментально, раскрывает глаза, отмечая, что Чонгук не зажигал свет для его комфорта и улыбается. — Доброе утро? — голос похож на карканье вороны. — Не-ет, ленивец. Добрый вечер. Вставай, весь праздник пропустишь! — Как вечер? — хмурится и садится. — Так, вечер. Проспал сутки. — Вот черт, — ругается Юнги, потирая лицо руками. — Хорошо ж мне тут спится, ничего не скажешь. — Ты просто устал. Но сейчас умоешься и будешь огурцом. Давай, подтягивайся на кухню. Мы там накрыли на стол, скоро уже и горячее будет. Пора праздновать начинать! — А этот, ну, который брат Чимина, уже пришел? — Нет. Еще никого нет. — Никого? — смотрит внимательно. — Ты один что ли? Или ты имел ввиду, что еще будут гости? — Ну, вроде за Чимином там кто-то заедет, но даже не знаю, будет ли заходить этот человек. — Чимин уедет? — мрачно спрашивает. — Да нет, он вроде ненадолго, — винит себя, что ляпнул, — сам увидишь и спросишь, я не допрашивал его. Виснет пауза, словно Юнги погружается в мысли, но все же вскоре встаёт. — Я приведу себя в порядок и выйду, иди. Спасибо, что разбудил, не знаю, что на меня нашло. — Порядок, Юнни. Жду тебя там. И Чонгук, выдохнув, выходит из комнаты, дав Юнги возможность переодеться. По итогу все стягиваются на кухню к девяти часам вечера. Когда заходит Тэхен, то Чонгук ловит челюсть, которая стремится упасть на пол с разоблачающим грохотом. На нем тонкая, полупрозрачная рубашка, цвета индиго, голубые брюки, плотно облегающие стройные ноги, и ремень с крупной бляшкой. Волосы вытянуты и уложены назад, открывая лоб. Он выглядит как секс эталон годов пятидесятых и от этого перехватывает дыхание. Его глаза густо покрыты тенями, придавая взгляду томность, только вот никакой феминности в этом нет, настолько мужественно и горячо это смотрится. Тэхен, в ответ, облизывает младшего не менее пристальным взглядом, темнеет зрачками спотыкаясь о голые ключицы, отмечая, как под белой тонкой рубашкой виднеются штанги, обтянутые тканью. Эту рубашку ему дал сам хозяин квартиры, не учтя того, что Чонгук крупнее его и на нем она села как вторая кожа. Рукава парень подкатил, открывая взору чернильные рисунки. — Да как же вы заебали! — не выдержал Чимин, кожей ощущая сексуальное напряжение и чувствуя себя от этого третьим лишним. Он же надел черную водолазку, которая выгодно подчеркнула светлые волосы, а так же черные кожаные штаны с белыми замочками чуть выше коленей. Завершали образ аксессуары, щедро украшавшие его. Это и пара цепочек с кулонами, несколько браслетов, крупные часы на золотом браслете и кольца. Серьги он вдел только в одно ухо, что тоже выглядело смело и ярко. Как впрочем и всё, что делал Чимин. Но, когда вошел Юнги, кажется, остановились даже стрелки часов. На нем красная шелковая рубашка с короткими рукавами, расстегнутая, минуя этикет, на четыре пуговицы, иссиня-черные штаны, облегающие его ноги как вторая кожа, но и это не всё. Его горло венчает черный кожаный чокер в виде ремня, запястье левой руки обнимают часы, а средний палец венчает тяжелый перстень с красным камнем. Его длинные, обычно прямые волосы сейчас слегка пушатся от мелких заломов, волнами спадая на две стороны, поделенные пробором. Из косметики лишь тени в уголках глаз, превращая и так лисий прищур в настоящий хищный взгляд. Одновременно нежно и сексуально настолько, что Чонгук спешит отвести взгляд, чтобы не вызвать ревность, осознавая, что смотрит с явным восхищением. Тэхен же смыкает челюсти, и отворачивается тоже, потому что в голове против правил мелькает мысль, что он проигрывает ему, вот так глупо и по-детски, но всё же. Только Чимин не отворачивается и не смущается. Он тонет. Идет ко дну моментально, сжимаясь внутри, к собственному ужасу отмечая, что не любуется визуально, а замирает той частью души, которая спала так долго, что он успел уже напридумывать себе всякого. Той частью, что на этого человека реагировать не должна, но реагирует. И всё как в дорамах, так банально, что плакать хочется до щиплющего в носу. Потому что ну, ладошки мокнут противно, а пульс зашкаливает. И дышать сложно, приходится прямо посреди кухни, яркого света, еды и людей учиться этому. И стараться не выглядеть настолько очевидным, чтобы дожить до тишины собственной квартиры, разложить по полочкам произошедшее. Видит же он этого «фрика», как успел в первую встречу окрестить не впервые. Так почему? Почему прямо сейчас лёд тронулся, внезапно, отломившись огромной глыбой, с протяжным стоном и страшным треском, под аккомпанемент рухнувшего мира. Даже в сказках проклятия снимаются поцелуем, а не изучающим взглядом в упор. — Отлично выглядишь, — доламывает Чимина сам не понимая этого Юнги, продолжая не мигая смотреть в глаза напротив. — Спасибо, я… — голос-предатель падает на октаву и звенит паникой. Звонок в дверь как спусковой крючок. Атмосфера разбивается, Чимин тупит взгляд и бормочет, что это вероятно Намджун, срываясь открыть. Правда проходя мимо Юнги, украдкой тянет носом, мечтая уловить запах опасности, но ловит лишь вкусный парфюм, забивающий легкие. Тэхен переглядывается с Чонгуком, и выглядит предельно настороженным. Он читает Чимина как книгу, не даром же с детства вместе и увиденное ему не нравится. Пак свободных взглядов и будучи не обремененным отношениями позволял себе время от времени спать с парнями, коллекционируя победы над несчастными. Но влюбчивым не слыл, скорее наоборот. Чимин хороший друг, но хреновый парень, потому что ни разу не перезвонил никому из пассий, потому что разбивал сердца, походя ставя эксперименты, ещё в самом начале надеясь, что всё же встретит человека, в которого раз и навсегда, как гласит легенда их семьи, а потом забил. Тэхен всегда поддерживал, говоря, что просто тот самый еще не нашел к нему дорогу, и, когда найдет, сделает самым счастливым. Чимин смеялся одними губами, продолжая хранить в глазах грусть. Юнги разобьет его под ноль, не сделает он его счастливым, нет. Тэхен уверен в этом на сто процентов, зная благодаря подслушанному разговору слишком многое. Чимин ненавидит боль, в любом её проявлении, не стремится ни к моральному селфхарму, ни к тому, чтобы терпеть незначительные бытовые ранки. Не неженка, нет, скорее человек чей болевой порог и здоровая психика находятся в том самом тандеме, когда боль является синонимом всего плохого. Юнги абсолютно не подходит ему, Юнги спит долго, пытаясь заспать горе, Юнги любит Чонгука и тухнет по Хосоку, Юнги выглядит как айдол, но должен выглядеть как смертоносное оружие с предупредительными вывесками. Юнги, прожженный этой жизнью, и для него боль синоним к слову кайф. Но что-то подсказывает Тэхену, что прямо сейчас, в эту самую секунду произошло то, что навсегда изменит их жизни, и старается лишь не слишком явно сожалеть о том, что привел его в свой дом, познакомил с другом, надеясь, что тот его спасет. Он и спасет, тут сомнений нет, другое дело, что самому спасателю эта помощь обойдется слишком дорого.

***

Как и полагается хорошей компании, к полуночи все уже изрядно подпитые, с алыми щеками и крикливыми буквами, летящими изо рта. Намджун оказывается скромным, миловидным мужчиной, с потрясающими ямочками, уютным свитером и печальными глазами. Даже Юнги, плохо сходящийся с людьми, чувствует себя в его присутствии спокойно, ведь Намджун излучает собой такой уровень надежности, что на таких впору лепить стикер с надписью: «каменная стена», в том сакральном смысле, где о надежности тылов говорится. По мере повышения градуса в крови разговоры теряют неловкость, вспоминаются старые смешные истории, а Чимин с Тэхеном и вовсе дурашливо троллят друг друга, беззлобно поддевая, на что розовощекий Чимин жалуется Чонгуку, вызывая у него смех. Как итог — они объединяются и демонстративно уходят курить вдвоем, без этих черствых мужланов. Только вот все замечают чиминову нервозность, и попытки избежать любого контакта с Юнги, что, учитывая альтруизм Чимина, выглядит по меньшей мере странно. Однако к полуночи, конечно, всем уже плевать. Чонгук с Чимином со спокойной душой подают последнее горячее и отмахиваются от дальнейших обязанностей, сказав, что в официанты не нанимались, потому просторная кухня потихоньку теряет лоск, потому что под столом копится пустая тара, а в мойку переезжает посуда. Чонгук, разморенный вкусной едой и коктейлями, заботливо намешанными для него Паком, жмется к Тэхену, который неосознанно то и дело касается его и украдкой целует то в висок, то в макушку. — У меня есть тост! — победоносно улыбаясь встаёт Чимин, блестя глазами. — Давайте, наливайте шампанское! Ну же! Уже через несколько минут Новый год! Намджун тянется за напитком, цепляя по пути фужер Чонгука и все беззлобно смеются. Тэхен предлагает самолично разливать, во избежание разрушения, но бутылку откупоривает не просто с хлопком, но и стреляя пробкой прямо в стенку, чудом не зацепив никого. Юнги закатывает глаза, называет его рукопопым и говорит, что в следующий раз открывать будет он. Тэхен лишь фыркает и отмазывается, что так и задумывалось. Юнги собирается спорить дальше, но Чимин палочкой стучит по бокалу и дуется. Напиток разливается по бокалам и немного на скатерть, но никому нет дела. Все счастливы. — Мы собрались здесь сегодня довольно спонтанно, но даже это не помешало нам отлично проводить время! — торжественно начинает речь. — Некоторые из нас познакомились только сегодня, некоторые же имеют длинную историю крепкой дружбы. Я хочу поблагодарить хозяина этой берлоги. Спасибо, дружище, что приютил нас всех у себя. Не могу поверить, что мы уже настолько взрослые, что учимся, работаем и сами платим по счетам! Люблю тебя, бро! — Тэхен салютует бокалом и нежно улыбается. — Чонгук! Ты… Крутой! Да, это именно то слово. Я вижу, как мой лучший друг оживает рядом с тобой и хотел поблагодарить за это, потому что таким довольным я не видел его очень давно. Береги его, он правда хороший. А если обидит, то звони смело мне и вместе мы надерем ему зад, обещаю! — Чонгук алеет ушами, но улыбается, обнажая два крупноватых зуба, превращаясь в крольчонка. — Намджун! Брат, Хён, родной мой. Спасибо, что пришел сегодня. Ты очень сильный, но помни, что даже самые сильные порой нуждаются в опоре. Я уже не тот ребенок, который не мог шагу ступить, чтобы не накосячить. Просто знай, что теперь настала моя очередь любить и беречь, поэтому ты можешь расчитывать на меня. В любое время дня и ночи. Люблю тебя. — У Намджуна блестят глаза, наполненные влагой, он неуклюже встаёт из-за стола и обойдя сгребает в охапку брата. Чимин был бы рад после этого замолчать и вернуться к еде, но так очевидно игнорировать человека за столом было бы слишком, и он с гулко бьющимся сердцем впервые за вечер смотрит на Юнги. — Юнги, ты… — хотелось бы чтобы выключили свет, или зазвонил телефон, дверной звонок, да хоть салют за окнами, но ничего не происходит, не спасает от миссии. — Ты очень сильный, береги себя, пожалуйста. У тебя ещё обязательно будет всё хорошо, ты только начни мечтать. Они, мечты, знаешь, имеют свойство сбываться. И я желаю тебе, чтобы твои сбылись обязательно. — Спасибо, Чимин. Твои пусть сбудутся тоже. Юнги ловит сигналы глаз и уходит в оборону, знакомо покрываясь ледяной коркой и мечтая прямо сейчас, прямо под тост, попасть домой, подальше от всех этих глаз-сканеров, от ревности Тэхена, сочувствия Чонгука и странного, тоскливого Чимина. Поэтому, когда начинается отсчет до нулей он на миг закрывает глаза и воскрешает в голове образ светлой улыбки, чуть маниакальной порой, с ямочкой и родинкой. И когда город за окном взрывается салютами, а кухня превращается в сумасшествие, Юнги касается своим бокалом всех остальных, но потихоньку уходит на балкон. Внизу, во дворе дома, стайки людей, жгут бенгальские огни, балуются бомбочками, запускают салюты и кричат от счастья. Хосок уже не увидит этого. Так странно быть здесь, сжимая в руках бокал, наблюдать за красками жизни, которая так подло продолжилась после его ухода.

Океан Ельзи, Обiйми Обними меня, обними меня, обними, И больше так не отпускай, Обними меня, обними меня, обними, Твоя весна придет пускай.

— С Новым годом, Сок-Сок. Надеюсь там, где ты сейчас, тебе не больно. Прости меня за всё. Прости, что оказался слишком трусливым, чтобы тебя полюбить. Прости, что оказался слишком слабым, чтобы остаться равнодушным. В груди расползается дыра размером с вселенную. Юнги чертовски устал и хочет спать. В ушах шумит от алкоголя на пустой желудок, а ещё пульсирует от постоянных голосов. Он дрожит, пьет шампанское, стуча зубами по тонкому стеклу и игнорирует горячие слёзы омывающие щеки. Юнги плакать не планировал, но образ Хосока из головы не выходит, а вина и тоска жрут каждую секунду бодрствования. Оказываются скучать по тому, кого больше нет — самый страшный вид тоски, теперь он знает. Порой люди скучают, когда вынуждены проложить между друг другом километры равнодушных трасс, порой скучают, приняв решение расстаться. Но в обоих случаях звонок, сообщение, да хоть письмо, способны протянуть руку. Современные технологии позволят даже видеться ежедневно по видеозвонку, было бы желание. Туда, куда ушел Хоби, звонки не поступают, письма не доходят. И надо бы принять тот факт, что он больше не увидит его. Никогда. Каким бы ни было желание, сколько бы денег не лежало на счету и каким бы крутым не был телефон. Теперь Хосок жив только в воспоминаниях, которых за три года накопилось достаточно, чтобы перебирать как дорогие бусины. Юнги терпеть не может запоздалые раскаяния, но прямо сейчас разваливается на куски, вспоминая их последние встречи, свои колкие слова, свою трусость. Если бы он знал тогда, что это будет последний раз, когда они спят, видятся, целуются, были бы его объятия иными? Остался бы он подольше? Позвал в конце концов на свидание? Или трусливо стер себя с радаров, отступая? Как делал всегда? — Накинь, замерзнешь, — звучит голос сзади как выстрел и Юнги вздрагивает, обернувшись. Позади стоит Чимин, держа в руках куртку. — Я уже захожу, — мрачно, хлестко, надеясь, что косметика выдержала испытание горем и ветром. Он проходит мимо, а кажется, что сквозь и та самая стервозная и эгоистичная сторона Чимина отмахивается от колючек, не позволяя себя ранить. Пак некоторое время стоит, любуясь городом, дыша зимним воздухом, в котором окончательно тает запах сигарет. Дома напротив сверкают окнами, народ не спит, празднует, наивно веря, что уж в этом году всё будет иначе, все проблемы останутся позади, а начиная с этой волшебной ночи и до конца жизни одно лишь счастье. Чимин никогда подобным не страдал, но зажмурившись загадывает желание, от всей своей души желая, чтобы оно исполнилось и стоит ему, желанию этому сформироваться, как внутренний эгоист сворачивается клубком и прячет голову, капитулируя перед тем, что другие бы назвали добротой.

***

Вонпиль приезжает около двух часов ночи. К тому времени шумная компания спорит о том, стоит ли ехать в центр или нет. Они уже умудрились поиграть в было или не было, споив Намджуна до легкой икоты, умудрились спеть в караоке, в котором к огромному удивлению Чонгука Тэхен проявил такие потрясающие вокальные способности, что кажется младший обзавелся новым фетишем, и после того как вышло предложение поиграть в настолку, Чимин уперся в то, что это будет уже не вечеринка студентов, а пати пенсионеров, уговаривая ехать веселиться. Чонгук его идею поддержал и вот теперь они напару уговаривали остальных поучаствовать в авантюре, но телефон прервал бурные споры. В планах было свалить по-тихому и просто нормально потрахаться, но Намджун вдруг начал возмущаться, что Чимин никак не остепенится и к тому же выбрал себе совсем мутного парня для того, чтобы иметь с ним какие угодно связи, на что Чимин бурно отреагировал, объясняя на пальцах, что замуж за него он не идет и вообще уже давно имеет право делать то что хочет. Тэхен же ради приличия сказал, чтобы Вонпиль зашел поздороваться, и только Чонгук в который раз за вечер принял его сторону, да помог улизнуть. Чимину уходить не хотелось, не сейчас, когда Юнги, сидящий за одним столом вызывал так много эмоций, к которому тянулось всё нутро, но и хотелось с другой стороны, очень, чтобы поскорее в мотель, забыться в жарких ласках, откровенных стонах и сладком дыму травки. Ее он курил редко, только если как сейчас, хотелось острых ощущений, потому что под травой трахаться выходило дольше, а оргазм ярче. Но, уходя из дома Тэхена, выплевываясь на улицу из тепла, он ещё не знал, что в эту ночь никакая трава не поможет стереть образ одного определенного человека, за пару суток проникшего под кожу. Чимин уснет с надеждой, что все это не более чем помешательство, блажь и сочувствие, ведь так не бывает, чтобы настолько сходу, не успев узнать, лицезрея эти дни только спящий лик с бледнеющими синяками, да ещё царапаясь о ядовитые колючки, стоит приблизиться хоть на шаг. Юнги же в эту ночь уйдет спать к Чонгуку, полагая, что неплохо оставить мелкого наедине с его драгоценными собачником, на которого он смотрит как на Бога. Намджун после того, как начнет ронять посуду, тоже откланяется, вызывая такси и благодаря за отличный вечер. Он тепло обнимет Чонгука, сказав, что очень рад познакомиться, и это окажется чертовски взаимно. Тэхен прибирает со стола, пока Чонгук выходит покурить. Слегка пьяный, утомленный и счастливый, рванет к двери, уверенный, что Чонгук случайно закрыл замок, нажатием ручки, и не может попасть, но вмиг трезвеет открыв дверь. — Джин? Что ты тут делаешь? — Пришел поздравить тебя с праздником, Тэхен. Я много времени не отниму. Впустишь? Больше всего Тэхен хочет закрыть перед бывшим другом дверь, трусливо избегая разговора, но понимает, что Сокджин не заслужил подобного отношения к себе, а потому молча отступает вглубь квартиры, пропуская позднего гостя, и лишь потом замечает в его руках коробочку, но не комментирует. Гость так же молча проходит в жилье, он тут не был ещё, им пытались вытереть воспоминания из прошлой квартиры, прошлой мебели и жизни. Символично будет в новой же квартире поставить точку. Помыв руки, он приходит на кухню, хмыкает на беспорядок, садится на край стула, одетый с иголочки, словно президент компании. Ему это страшно идет, накидывая лет за счет галстука и открытого лба. Но только с пустыми бутылками под ногами, одна из которых упала на бок, в рамки этого вечера упорно не вписывается. — Зачем ты пришел? — спрашивает прямо Тэхён. — Попрощаться, — отвечает сухо и без эмоций. — Ты уезжаешь? — Да, у меня самолет через пять часов. Решил, что не могу улететь, не поговорив с тобой. Ты сбежал, и я могу тебя понять, но я хочу, чтобы ты знал, что я простил тебя. За всё. — Мне жаль, что так вышло, — давит из себя, потому что на душе хреново и тяжело, хочется отмотать туда, где Сокджин шутит ужасающие шутки, а они все смеются с них, катаясь по полу. Где Сокджин заботится так тепло и ненавязчиво, так по-дружески. Где нет между ними признания в любви от одного, и ночи безумства в попытках забыться со стороны другого. Но оно есть, вся эта помесь человеческих страстей, и от этого чуточку тошно. — Я не сожалею ни о чем. В любом случае будет что внукам рассказывать, — шутит даже сейчас. Какие внуки, если цвет его ориентации способен тягаться с лазурным небом за право зваться голубым. — Не спросишь куда я? — Тэхен машет головой отрицательно. Зачем? Он не будет звонить и писать, тем более не приедет. Они так замарали свою дружбу, что не отмыть. — Ну, другого я и не ожидал. Хлопает дверь, ноги в секунды облизывает сквозняк, а значит в спальне балкон открыт и там холодно. Это мозг отмечает на автомате. Раскрасневшийся Чонгук громко топает, врываясь на кухню и цепляется взглядом за мужчину. — Здравствуйте, — говорит ошарашено и кланяется, а после мнется не зная куда себя деть. Тэхен устало трет глаза, аккуратно, чтобы не превратится в панду-алкоголичку неосторожным движением руки и на правах хозяина представляет гостей друг другу. — Чонгук, знакомься, это Сокджин-хен, мой друг. — Надо же, даже голос не сбился в прохладе интонации. — Джин-хён, знакомься, это Чонгук, мой парень.