Каждый дрочит, как он хочет, или История одного соседства

Таксист отказывается везти побитого и грязного парня, подъехав к участку и Чонгук даже не злится, потому что сил не остается ни на что. Время уже перевалило за полдень, он все еще не спал и не ел, правда наплевав на всё вытащил из себя пробку прямо в сером туалете участка, бросив в урну для бумаг. Он устал морально и физически так сильно, что не реагировал и на косые взгляды, стоя в переполненном автобусе, везущим на район. Примерное представление о собственном внешнем виде имелось, исходя из увиденного в мутном зеркале и да — выглядел он ужасно.    Лицо разбито и опухло, от выпитого пива точно имелся шлейф перегара, а одежда ранее белого цвета выглядела так, словно за неё была эпичная битва с бомжами. Что ж, иного выбора не было, радовало то, что не разбился телефон и ключи уцелели. Поэтому попасть в квартиру всё же удалось без препятствий. Правда там ждал сюрприз в виде собачего дерьма прямо на пороге, но стоит ли винить Бама, если хозяин отсутствовал около суток?    Сил по-прежнему не было ни на что, но на автопилоте пришлось бездумно выполнить элементарную уборку и насыпать корм, на что обиженный пёс вылез из шкафа, игнорируя хозяина. И отчего-то именно это стало той самой последней каплей, которая переполняет сосуд, и он изливается. Чонгук осел прямо на пол и задрожал. Сказывался нечеловеческий недосып, побои и стресс, неделя и так была ужасающе трудной, но, как оказалось, то была лишь разминка. Слёзы хлынули из глаз потоком, закладывая нос и омывая щеки. Таким беспомощным он ещё не чувствовал себя никогда.    У него всегда негласно был Юнги. Его сильный хён, что способен решить все проблемы. Его сильный хён, что никогда не ломался. Однако прямо сейчас его ломали в участке, заставляя подписать чистосердечное, и что-то подсказывало Чонгуку, что к ночи у них получится сломать. Очевидно, что порошок подкинули, но только как это доказать? Анализы? Это смешно, потому что очевидно, что лучше бы это была статья за употребление, но Чонгук готов поручиться, что Юнги чист. Однако вес отравы превышал нормы, что уже катило на распространение. Грубые и равнодушные стражи порядка не стали и слушать, не смотря на все попытки. Чонгук просто не справился, не вытащил, не доказал. Уехал, оставляя лучшего друга отражать нападение в одиночку и это травило душу выедая её кислотой.    Мысли путались, он в сотый раз листал контакты в поисках зацепки и понимал, что просто не имеет таких друзей. Кому он мог позвонить? Брату Юнги, живущему за границей? Минхо, который сто процентов и общаться не захочет после случившегося? Чимину, что уехал домой с виноватыми глазами? Кому? Черт возьми, у него даже денег на адвоката не было, у Юнги, он знал, не было тоже. Хорошие адвокаты стоят денег, а очень хорошие стоят очень хороших денег. И от этого хотелось выть в голос, вырвать себе волосы и разбивать мебель, стекла и руки, но сил не было совсем. Всё ещё не было. Бам, почувствовав чужую боль подошел, виновато поджав хвост и Чонгук обняв теплое тело поперек уязвимо разревелся в голос. Его ломало и выкручивало от бессилия и боли, освобождая от груза, пусть и ненадолго. Когда же истерика схлынула он смог подняться на ноги и дойти до холодильника. Внутри обнаружился стылый ужин, который должен был стать романтическим и две бутылки белого полусладкого. Он запомнил, да, старался, отвалив приличную часть заработанного, потому что хотел соответствовать хоть немного, потому что хотел провести время как раньше.    Как раньше больше не будет.   Это влетело таким тяжелым осознанием, что тело скрутило судорогой так резко, что он даже не сразу понял, что это волна истерики обрушилась с новой силой. Он закрыл рот ладонью, корчась от боли, упираясь свободной рукой в столешницу и плакал, плакал, плакал, так сильно, что жгло внутри и физически ломало как в лихорадке. Ядовитый страх расползался по венам, с каждым ударом крови нагоняя панику.    Юнги сядет?    Так не бывает, нет, только не он! Он же хороший, замечательный хён, ему нельзя туда, нет, только не сейчас!    Никто не придет. Никто не поможет. Два подростка из не самых здоровых семей, болезненно вросшие друг в друга вновь остались одни.   Тошнота подкатила кислотой, а от нарастающей паники тело затряслось, пугая ещё больше. Чонгук начал дышать громко и в голос, со всхлипами проталкивая в себя воздух, дрожащими руками открывая воду.    Не помогает.    Воздуха не хватает, а горло сдавливает так сильно. Кажется, что слышно стук сердца, замедляющего работу, пропускающего удары. Вода в лицо не помогает, а мозг отказывается извлекать из памяти технику заземления. Трясет настолько сильно, что стоять уже не получается. Но сложно понять, стоишь ты или сидишь, когда в глазах темнеет, а пальцы дерут горло. Страх парализует, и хочется метаться в поисках помощи, потому что кажется, что прямо сейчас ты умрешь. Задохнешься к чертовой матери, уже вдохи выходят с рыданиями, хриплые и страшные, а в глазах лопаются капилляры. Надо бы доползти до телефона, но в глазах темно, сознание потихоньку уплывает, а отключиться не дает огромная доза адреналина в крови. Кровь стынет от животного ужаса, не остается ни одной мысли кроме той, что смерть совсем рядом, это последние минуты и черт, как же от этого кроет. Он не готов, ему еще рано, это не справедливо!!!    Вдруг на лице ощущается влага и шершавый, плохо пахнущий язык. Паника не отступает мгновенно, нет, но воздействие извне включает необходимые участки мозга, побуждая сознание бороться. Не ясно, сколько проходит времени, пока очертания комнаты не становятся видимыми, а дыхание более-менее выравнивается, переставая ощущаться предсмертными хрипами. Чонгук обнаруживает себя на полу, липкого от пота и слабого настолько, что всерьез думает, чтобы уснуть тут. Вяло гладит Бама, очевидно прервавшего сильнейшую паническую атаку, и с огромным трудом встаёт на ноги. Голова адски болит, а тело ослабело настолько, что даже стоять тяжело и ноги то и дело грозят подогнуться. Ещё и руки исходят мелкой дрожью, а лицо стягивает от слёз. Охуенное чувство, ничего не скажешь.    Пошатываясь, он идет в туалет, где его рвет желудочным соком и желчью, после умывается, шипя от боли и даже не вытирается. Организм не справляется, тело нещадно ломит и тянет к земле, а в висках боль такая назойливая, что нет сил терпеть. Чонгук шаркает в кухонную зону, находит обезболивающее в ящике, запивает вином, прямо с горла и оседает на пол. Откат ненадолго притупляет все мысли и страхи, оставляя отупение. Хочется вырубиться, отключиться и поспать. А ещё надо написать в чат универа, потому что в понедельник он ещё не придет в себя, ведь он, понедельник, настанет так скоро... Ах, да, в тату-салон написать бы тоже, да ещё отменить пару заказов, но он обессилен настолько, что это все остается только мыслями на периферии. Бам крутится рядом, взволнованный и суетливый, но ресурса чтобы обратить на него внимание нет.    Чонгука выжали проблемы, а внутренние пределы были достигнуты. Он просто не выдержал, разломался, оказался не готов. Хотел взрослой и независимой жизни? Получил! Сполна! Вот тебе и учеба с работой, домашний питомец, друзья и отношения. Не стоило лезть никуда, не стоило, не для него это.    Так бывает, что у твоих близких случаются несчастья такого масштаба, когда помочь ты уже не в силах и можешь только страдать, наблюдая за падением в бездну.    Так бывает, что денег не хватает, потому что коммуналка, продукты, вещи. Потому что интернет и связь и да, вино, дорогое такое, но кислое. Чонгуку не нравится. Не нравится, но он все равно пьет.    Так бывает, что ты можешь быть кристально чистым и честным, любить от всего сердца и души, открыто и во всю силу, но всё равно будешь грязным, потому что на тебе клеймо от другого человека, выжигающее что-то светлое внутри.   И это от чего-то душит вновь. Обида обрушивается так резко, что хочется орать. Чтобы он ни делал, чтобы ни говорил, ему – не верят.    Первый секс, такая отчаянная, иррациональная тяга, заклание самого себя на алтарь — и гадкое отторжение от его ухода, лишь теплые руки Юнги после. Когда успокаивал и сетовал, что Чонгук ранимый и доверчивый.    Злые и кусачие слова, в тот день, когда Юнги впервые пришел изломанным, не зная ещё, что одной ногой тогда уже шагнул в ад.   Сигарета и слёзы на улице, ночь на кресле и ледяной страх, что это конец.    Крупная ссора в новогоднюю ночь, знакомство со своей ревностью, как следствие знакомства с Сокджином.    Давление в сообщениях, когда только пошёл в салон, желая сделать сюрприз, грязные намеки и манипуляции, своя капитуляция, как способ усмирить.    Отравляющие слова на вечеринке, взгляд полный боли и отвращения, равнодушие утром на пороге участка.    Все эти моменты режут без ножа, делая невыносимо больно. Он так невыносимо устал. Устал доказывать, что не уйдет в чужие руки, на чужой член. Не позарится на пышную грудь и обещанный статус. Не предаст свой выбор.    Черт, да это же его первые отношения — он не знал, его не предупредили, что это настолько сложно. В его картине мира всё можно решить разговором по душам, а ещё — доверием. Оно или есть или его нет. Все ведь так просто, как дважды два. Но, как выяснилось, это так не работает, если от тебя иррационально заранее ждут измены, авансом презирая и отвергая.    И в этот раз впервые закрадывается крепнущая мысль о том, что пора заканчивать сейчас, пока не поздно. Пока он еще имеет возможность выжить после разрыва. Возможно, это пройдёт и надо притереться, возможно полное доверие придет со временем и руки опускать рано, но сил на борьбу больше нет. По-человечески обидно и больно, а ещё мерзко. Потому что вышло всё равно некрасиво он осознает это. Тем не менее это не повод кормить холодом тогда, когда больше всего необходимо тепло. Выворачивающее мозг решение помогает встать и дойти до кровати. Сейчас необходимо дать телу отдых, в таком состоянии толку от него слишком мало, а Юнги всё ещё не на свободе.    Вино в глотку не лезет, но горечь и кислоту надо запить, поэтому он всё же вливает с трудом в себя половину бутылки и падает на кровать. Надо бы снять грязные вещи, помыться и поставить мобильник на зарядку, но сон настигает внезапно, отключая измученный мозг.      Чонгук просыпается и сначала не может понять где он. Зыбкое забвение подкидывает мысль о том, что они с Тэхеном уснули в доме Минхо, перебрав с пивом. Однако события минувших суток врываются сплошным потоком, приводя в сознание резко и безжалостно.    В комнате темно и без часов невозможно сориентироваться, сколько времени. Чудом выживший айфон валяется на полу и даже включается, хоть батарея и светит красным индикатором. Дисплей хладнокровно показывает Тэхена на заставке и начало второго ночи.    Чудненько.    Из уведомлений только сообщения от Чимина, он их читает, и в который раз разбивается.    Jimin:   Напиши, как там у Юнги, ладно? Прости, что бросил тебя одного, Намджун в любом случае забрал бы меня.    Jimin:    Ты так и не прочитал мои сообщения, надеюсь, что ты просто отдыхаешь. Мне вот не удалось до сих пор. Напиши, как освободишься? Я волнуюсь.   Jimin:    Я должен был рассказать сегодня на вечеринке, но как ты знаешь,всё пошло через жопу, и я не успел. В общем, мы с Наму улетаем. Я взял академ, поэтому времени полно, прости меня, я мог бы рассказать раньше. Ты классный парень, знай, что за это короткое время ты смог забраться мне в душу. Спасибо за тепло твоей души, ты правда удивительный и чистый, сейчас таких мало. Надеюсь, что мы будем общаться дальше, несмотря на мой побег? Я тебе однажды расскажу всё, так что когда надумаю вернуться, знай — ты, я, соджу и откровения. Береги себя, и прости Тэхена тоже, хорошо? Он любит тебя, я вижу это. И если обидит, то знай, я все ещё готов дать ему пиздюлей.    Jimin:   Мы взлетаем. У меня поменяется номер, как только обживусь — напишу. Я буду скучать, веришь?    Читать это тяжело, слишком много всего будят эти слова. Слишком о невозможном просит Чимин. Добрый, мягкий, отзывчивый. Чонгук уже скучает по нему, прямо сейчас так хотелось бы позвонить и сказать, что не справляемся, но увы, парень не справляется тоже, убегая от чего-то, что подъедало его, это ведь бросалось в глаза, кричало всем видом. Что ж, самое время сейчас оказаться там, где безопасно. Жаль, проблемы Чонгука не решит ни один билет.    Бам не спит и призывно топчется у двери, на что Чонгук тяжело вздыхает и встаёт.   Грязный и мятый, дурнопахнущий и жалкий, он всё же принимает душ, чистит зубы и переодевается в чистые вещи, ощущая себя немного лучше, примерно на троечку. Голова всё ещё раскалывается, а моральное состояние шаткое, но пора брать себя в руки, иного выбора нет. Потому мрачный и нахохленный он ведёт Бама в сквер, интуитивно, даже не задумываясь. Время не соответствует типичному, потому и гуляют они в одиночестве. Чонгук травит себя никотином и думает. Мысли тяжелые и давящие, а решения по-прежнему нет. Может позвонить матери? Отчаянно проскальзывает мысль. Дети любых возрастов и положений тянутся к родителям, когда прижимает. Это базовая потребность, вот и сейчас, когда и правда прижало, хочется набрать знакомый номер, услышать родной с детства голос, сказать, что прямо сейчас невыносимо плохо.    Родители Чонгука тот самый тип людей, что, родив ребенка, никакими там инстинктами не обрастают и воспитывают скорее из разряда: поел, попил, одет? Значит справились. Ему, маленькому, казалось, что если он неделю не выйдет из комнаты, то они просто забудут о том, что у них есть сын. И чем старше он становится, тем сильнее росла пропасть между ними. И если лет до тринадцати он ещё тянулся, делился и шел на контакт, всеми силами завоевывая внимание, то потом закрылся и отдалился. Настолько, что решил не мешаться под ногами, а заодно отрывая с мясом уязвимое желание угодить, чтобы перестать быть невидимкой. Однако сейчас хотелось. Хотелось домой, где под узкой кроватью коробка с игрушками и первые журналы. Где жесткая подушка, хранившая откровений больше, чем личные дневники влюбленных девчат. Хотелось к той, что однажды взяла на себя такую ответственность, как дать кому-то жизнь.    Чонгук воодушевляется, цепляется за будущий звонок, словно это решит проблемы, развеет тьму. К сожалению, его мать не юрист, впрочем, как и отец, они далеки от судебных тяжб и среди знакомых нет влиятельных и сильных. Но отчего-то тонкая надежда дает ростки, наполняет силой. Холод улицы хорошо проветривает мозги, но щиплет тело, а от второй сигареты начинает тошнить. Поэтому они Бамом не задерживаются, уходят, под восторженный лай последнего, очень уж он засиделся, да напугался. Они же, животные, всё чувствуют.    Вот и Тэхен однажды сказал, что Жемчуг принял его лишь потому,что хороший эмпат и разглядел в нем хорошего человека. Жаль, что сам Тэхен эмпатией не отличается.    Это давит по возвращении в квартиру, продолжает давить в преддверии мутного сна. Всё ещё давит, когда Чонгук просыпается второй раз, наконец-то попадая в человеческий график. Лицо все ещё пугает отражением в зеркале, а тело ломит и болит, ах, да, голова, кажется, наказывает за спиртное на голодный желудок и стресс, непрерывно пульсируя болью.    Чонгук садится с ногами на кровать, поджав под себя, старается не сильно раздумывать над тем, что делает, жмет вызов, на номер, что давно уже не мелькал во входящих/исходящих, ставит на громкую связь и ждёт, напрягаясь с каждым гудком. И вот, спустя пять равнодушных динамик шумно щелкает и раздается спокойное "алло" самым родным на свете голосом. Ком в горле мешает очень, но Чонгук сглатывает с усилием и выдавливает: "Привет, мам." На том конце нет эмоций, ему не рады, но звонок не удивил. И нет, на него и не злятся. Огромное ничего. Словно позвонили с очередной скучной рекламой, хотя, тем и то перепадают крохи эмоций. Раздражение? Гнев? Интерес? Определенно что-то большее, чем "У тебя что-то срочное, я просто пью кофе". Ломая гордости шею и разоблачающе всхлипнув, он давит из себя: "Мне плохо, мам. Мне так плохо...", но всё тот же бесцветный голос советует принять лекарства или вызвать врача. Что ж, госпожа Чон не изменяет себе. К черту эмоции, от них морщины, а этого допустить нельзя. Вот Чонгук и не допускает, бережет эту холодную маску, ставшую такой привычной, что набита оскомина. Кладет трубку, переносицу трет, старается не пустить внутрь разочарование и тоску, но последние события расшатали барьеры и границы, а потому его самую малость ломает. Противно от собственной слабости, потому как щеки мокнут, опять, и это в итоге злит.   Ну куда он такой слабый и немощный? Зачем родился? Зачем лез куда-то — чтобы что?    Зачем он пытался умничать, строя отношения. Его не любит родная мать, ставя в иерархии любви куда-то на уровень с ковриком для ванны. Хотя, возможно, тому достается интереса больше. От него свою любовь скрывал Юнги, считая, что просто не справится с этим. Слаб. Слаб, чтобы построить с ним отношения. Чего же он ждёт от Тэхена? Какого доверия, если всё, что он может — это плакать и уступчиво прощать всякий раз, считая, что поступает мудро? Кто вообще ему внушил, что его есть за что любить?    Впервые паршиво настолько, что мелькает мысль о том, что есть вполне логичный вариант развития событий, избавлявший всех от своего общества, но хвала всему святому, мысль не задерживается и пугает. Ну уж нет, он проделал такой путь сюда не для того, чтобы сдаться. Просто пора бы уяснить, что таким наивным не место под солнцем, им самое место в тени. Что ж, быть невидимкой ему не привыкать. Он справится. А пока стоит привести себя в порядок и ехать в участок. Других вариантов всё равно нет.    ***   Есть люди, чья жизнь течет размеренно, под грифом "стабильно". У таких людей один день от другого отличается только блюдами на столе, числом в календаре, да серией на экране перед сном. У Чонгука же изменений столько, что страшно выходить из дома. Нет, он выходит, пересилив себя, стиснув зубы выходит на прогулку, в универ и в салон. А ещё он так же заезжает в участок, где встречают с привычным раздражением. Он ищет пути и деньги, много вкалывает и радуется, что до суда есть время. А ещё он избегает Тэхена, меняет график прогулок, выходит на остановку рано утром, чтобы не пересечься во дворе и ведёт себя очень тихо, чтобы не тревожить того, с кем граничит.    Пробежки помогают привести тело в относительный порядок, с мыслями же так не работает. Минхо ожидаемо отдалился, вот так просто, ничего не спрашивая и не предъявляя. А ещё, это стало заметно не сразу, на него стали коситься то и дело и это угнетало. Он знал бы, что поползли слухи об ориентации, если бы общался с кем-то. Если бы вникал во что-то, кроме своих проблем. Знал бы, да, и спорить не стал вероятно.    Выгорел.    Что ему сплетни, когда жизнь макает мордой в дерьмо, а ты вынужден учиться дышать, даже если почти невозможно.    Приходится экономить на всём, чем можно, и в этот раз не оказывается рядом Минхо со своими контейнерами, полными домашней еды. Нет рядом и Юнги, с его оценивающим взглядом, цепляющим заострившиеся скулы и ключицы. Нет рядом Тэхена, с его извечным: "Гиацинт, ты голоден?". Нет рядом и Чимина, который всё время что-то жует и точно утянул бы куда-то поесть. А сам Чонгук уже так привычно не справляется.    Чимин пишет и шлет фото, при этом выглядя куда лучше, чем когда случилась та самая вечеринка. Это радует, и Чонгук не грузит проблемами, лишь уходит от прямых вопросов насчет Тэхена. Да и что тут скажешь? Если он молчит, не пишет, не звонит, не ищет встреч. И это все ещё отзывается тупой болью в груди. Но Чонгук знает, что это пройдет. Однако не проходит ни через неделю, ни через две. Чимин пишет чаще, словно чувствует слом, Юнги же тает на глазах, сереет лицом и опускает руки. Чонгук берет ещё больше подработок, оканчивает обучение в салоне и даже берет первых клиентов, все в том же салоне, да, где ему любезно выделяют угол и старенькую машинку. Государственный адвокат защищает пассивно, тучи сгущаются, денег не хватает, и Юнги в редкие встречи спокойно просит бросить эту затею.    Чонгук не бросает, спит по два часа, и немного на парах, умудряясь при этом не сильно скатиться по оценкам, потому вызов в учительскую удивляет. Как удивляет и консилиум из преподавателей, сплошь консервативных и старых, во главе с деканом. Только предложение забрать документы не удивляет уже, ему выкладывают все сплетни, говоря, что имеют на руках подтверждения. Ориентации. Спокойно говорят, разъясняют, что не хотят терять репутацию, что престиж университета строится на дисциплине внутри, а быть не таким в стране, где об этом не принято говорить даже шепотом — убийственно.   Чонгук кивает, держится, даже не парирует. Смысл? Если до него странно мягко, но доходчиво доносят, что умнее уйти сейчас, самому, чем потом вылететь со скандалом и без возможности поступить куда бы то ни было. Звучит убедительно, как и должно. Как иначе? Он и поступил-то чудом, до конца не веря, что смог. Не смог, просто занял чужое место, того, кто более умен и платежеспособен. Все же Сеульский национальный это уровень. Статус. Не для тех, кто месяц питается раменом и стирает только по нужде, экономя даже на этом.    Документы удается забрать в тот же день, и на выходе он не чувствует ничего. Что-то должен, но внутри пустыня выжженная. Потому путь домой под привычные треки, а уже дома лишь смена дедлайнов, с упором на возможность заработать побольше. Не терять же ту прорву свободного времени?    Спустя ещё неделю начинает накрывать паникой. Прогнозы для Юнги не утешительные, его топят профессионально и Чонгук уверен, что тут не обошлось без денег и Вонпиля, но не сдается, нет. Спит ещё меньше, пропускает приемы пищи и забрасывает тренировки, потому что организм не справляется. Вновь.    Когда до суда остается две недели его вновь разбивает сильнейшая паническая атака —, опять рядом не оказалось никого, кто бы смог хоть как-то помочь, но Чонгук даже тускло радуется этому —его бы скорее всего забрали в больницу, а терять драгоценное время он не может. Но вечером того же дня идет из носа кровь, да так, что остановить не выходит около получаса.  Но он держится. Надеется, что все не зря, перестаёт ждать сообщений от Тэхена, игнорирует Чимина. Последнее он зря, потому что друг звонит навязчиво и по видео. Приходится брать.    Чимин красивый даже через экран и не самую лучшую связь, а ещё злой и напуганный. Неужели все так плохо? Чонгук в зеркало не смотрел давно, а в угол со своим изображением на экране смотреть не хочет.    — У меня просто нет слов! — ругается. — Куда только Юнги смотрит?  — А куда должен, если его прикрыли? — огрызается. Чимин замолкает и теряется. Лупает глазами, запал теряет.  — Как прикрыли?  — Вот так! — отчаянно, сдерживая откуда-то взявшиеся слёзы, ведь в последнее время все эмоции как-то слишком потускнели. — Через пятнадцать дней суд, Чим. И кажется, его все же посадят.  Слёзы мочат щеки, прорываясь, оголяя. Он не плакал, нет. Загрузил себя работой, боролся изо всех сил с системой, пытался прыгнуть выше головы и не думать. Но вот сейчас расклеился и вновь сломался. С ним теперь такое случается иногда, не чинит ведь никто.  — Почему ты молчал? — хрипит напуганный Чимин.  — А что бы ты смог, Чим? Что бы ты смог?  — Что-то бы смог, уж поверь. Чонгук, ну ты чего как маленький? Только посмотри до чего ты себя довел? Нет, это просто невыносимо! — раздражается он и по трясущемуся экрану ясно, что он нервно ходит по комнате.  — Значит времени у нас всего пятнадцать дней. Так? — Чонгук лишь кивает. — Мало! — рявкает нервно. — Мало, блядь, катастрофически мало! — Чимин ерошит свои воздушные светлые волосы и длинно выдыхает.  — Отставить слёзы, ладно? Всё, выдыхай, я помогу. Я ж думал, что он мне не пишет потому, что забил, — осекается, понимает, что сболтнул лишнего, но Чонгук не реагирует. Ему не до чужой драмы. — Все будет хорошо, ладно? Выше нос, и да, готовься. Ты, я, соджу, помнишь? — дарит теплую улыбку и утвердительно кивает разбитому Чонгуку. — Прорвемся. А пока готовься, у тебя есть в лучшем случае несколько часов. Я вылетаю домой, Чонгук. И лучше тебе взять себя в руки к этому времени, иначе в руки тебя возьму я, а ты, как я помню, не самый тактильный.    Они ещё немного болтают, Чонгук впервые за это время смеётся, оттаивая, лелеет хрупкую надежду и идет наводить порядок. Его логово за это время знатно захламилось, но ради Чимина можно начать что-то менять прямо сейчас. Ради Чимина, да, и того, что одним своим звонком он смог дать возможность выдохнуть хоть на миг, возможность переложить ответственность со своих плеч. Конечно, Чонгук наведет порядки и купит соджу. Конечно, встанет у плиты и впервые приготовит что-то, что не лапша, тратя хорошую такую сумму на говядину и овощи. И конечно, Чонгук засыпает, пропуская короткое смс в какао:   Jimin:    Готовься, Гуки, я приземлился.    ***   Весна это время любви, время, когда природа просыпается после серой зимы, расцветая красками, зеленью, запахами цветов, пестрой одеждой прохожих.   Для Чонгука эта весна с привкусом победы и облегчения, потому что Юнги – выпустили. Ему не хотелось бы рассказывать, каких моральных сил стоила эта борьба, сколько понесла за собой потерь, а также сколько принципов рухнуло в процессе. Не хотелось бы, и ему он не расскажет, нет.  Но рядом встанет тот, кто знает и так.    Чимин.    Человек, который сорвался из другой страны, наплевав на всё. Человек, который позвонил единственному,  кто обладал нужными связями. Сокджину.    Тот прилетел с разницей в тридцать шесть часов и прямо с самолета направился туда, где за это время столько раз была похоронена Надежда. Для Чонгука всё это явилось огромным испытанием и проверкой на адекватность. Идти на контакт было невыносимо, ещё более невыносимо было видеть одетого с иголочки, в дорогие бренды, всегда яркого и красивого, тогда как зеркало перманентно являло взору замученного и худого, осунувшегося, болезненного парня. Но времени было в обрез, тратить его на личные драмы было непозволительно, а потому пришлось мириться, глотая ставший родным ком, выкладывая все, что знает.    Сокджин, впрочем, своим присутствием не напрягал, чаще слушал, чем говорил, коротко кивал и поджимал губы. Сложно было понять, что это все значит и накануне первого судебного заседания у Чонгука вновь произошел срыв, сопровождавшийся носовым кровотечением. Только в этот раз он не остался один, позвонил Чимину и тот, ожидаемо, сорвался к нему, попутно вызвав врача. По итогу, пока Сокджин всеми силами вытаскивал Юнги, Чимин с бухтением 24/7 вытаскивал Чонгука, скрывая то, насколько испугался. Он видел, понимал, что парень истощен, что не справился, замотался, а ещё — утонул в проблемах и самобичевании.    А ещё Чимин знал, что Тэхен съехал обратно к отцу. Ездил туда, разговаривал — разочаровывался. Он не собирался вмешиваться в отношения друга, всё же кто как не он видел, что с ним сделали прошлые отношения. Знал, понимал, принимал тот факт, что ему страшно. Страшно и больно — и это нормально. Не нормально то, что решил за двоих, выдирая с мясом, обрывая концы, чтобы дать так называемую свободу тому, кому эта свобода нахер не сдалась. Чимин слушал сбивчивый рассказ, тяжело выдыхал и думал, что в эту минуту многолетняя дружба даёт первую трещину. Потому что оставаться рядом больше не хотелось, как и доносить очевидный факт, что сбегать и бросать никогда не было выбором мудрых.    Тогда же он понял, что Тэхен не знает о проблемах Чонгука, слишком уж ровно говорит о мальчике, философствуя под вино о том, что пусть попробует других, девочек и мальчиков, должен же сравнить, накопить опыта? Ким ведь весь из себя такой благородный, решил не причинять боль и не навязываться, отпустить "в жизнь", великодушным жестом глупца. И Чимин переубеждать не стал, как и оставаться в загородном доме, пропитанном фальшью. Трусов и предателей Чимин не переносил. Тэхена не судил, не ненавидел, не презирал. Обнял на пороге, вежливо улыбался, но копался в себе и своих чувствах всю ночь после этой встречи, приходя к выводам, что больше на душевные разговоры с ним отчего-то не тянет.    Чимин никому, ни одной живой душе не показал, как напуган ситуацией, как на самом деле боится приговора, как вообще, до ледяных пальцев боится увидеть его. Слишком мало времени прошло, он не рассчитывал. И все же готовился, да. Готовился, но готов не был, а потому так же надеялся сбежать, по-тихому, выполнив свою задачу. Вот только Чонгук как чувствовал, ругался громко и пылко.    Не отпустил.    Поэтому в тесной студии сейчас много народа, точнее много для ее габаритов. И если Чимин выглядит здесь почти местным, усиливая впечатление тем, что одет в костюм честно  стащенный у Чонгука, то Сокджин не вписывается, хоть и одет в этот раз водолазку и джинсы. Но Чонгук уже даже не терпит, нет. Привык. Даже проникся симпатией, ведь как оказалось парень очень умный, но невероятно добрый, с самой что ни на есть теплой улыбкой. Ну и непоколебимая уверенность в успехе на протяжении всего времени дарила такую хрупкую, но все же надежду.   Поэтому сейчас никто уже почти не удивлялся тому, что эти двое совместно готовили и накрывали на стол, под улюлюканье Чимина, впервые оказавшегося не у кастрюльных дел, ведущего себя непривычно дёргано, тем самым скрывая волнения, и всеми силами избегая Юнги. Мебель была сложена и сдвинута, а праздновать сели прямо на полу, ставя закуски на дешевый пластиковый стол.    Юнги был тих и сосредоточен, а Чонгук изо всех сил старался не виснуть на нем, ну или хотя бы не сильно, но первая же бутылка клубничного соджу свела эти старания на ноль. Чимин методично накидывался, пряча больной взгляд за бутылкой, делая вид, что не ловит на себе проницательный взгляд Сокджина. Невольно думалось, что в комнате душно от сердечных тайн и пестро от масок. Потому что так уж вышло, что каждый здесь имел разбитое кем-то сердце, но старательно делал вид, что все хорошо. К ночи Чонгука развезло так сильно, что он предлагал курить прямо в комнате, за что получил нагоняй от Юнги и затих.    Ему было плохо. Всё ещё.    Он жался уже без стеснения к родному и привычному Юнги, мечтая, как раньше, забраться на его коленки, укутаться им полностью, спрятаться. Хотелось раскричаться, чтобы слышали за стенкой, сжалились и поговорили. Но по всему выходило, что разговаривал всегда Чонгук. Уступал, понимал, принимал, работал. И это обижало тоже. Хотелось быть тем, за кого готовы бороться, даже если эта борьба со своими демонами. Что ж, за короткое время произошло слишком много всего, Чонгук устал, выбился из сил и пока не придумал, как проведет лето, наступающее на пятки.    Стоило бы поступить, попробовать пробиться в другие университеты, но страх сковывал изнутри, душил ледяными пальцами. Казалось, что куда бы он ни шел за ним будет тянуться след, клеймо, и ещё один раз переживать публичное порицание желания не было. Оттого эти мысли он от себя гнал, решая, что подумает потом, а пока задерживает дыхание, чтобы не икать, невпопад смеётся над шуткой Сокджина и думает, что все слишком странно реагируют на его смех, пока не понимает, что этот смех сплошь пропитан болью, а лицо заливают слёзы, не смотря на оскал, прилипший к лицу.    Чонгук так очевидно не справился, что даже не стал их вытирать, роняя голову в ладони и заходясь уродливыми, кашлящими рыданиями, пугая всех присутствующих. И за своими рыданиями он естественно упустил момент, когда Сокджин тенью выскользнул на балкон, прикрывая за собой дверь, прижимая телефон к уху. С третьего гудка ему ответил тот, кого так отчаянно хотелось забыть, выбросить, не вспоминать. Тот, кто по части разбивания сердец настоящий мастер, но тот, кто единственный должен быть тут, с тем, кого так очевидно ломает, не смотря на все попытки быть сильным.    Потому что для Чонгука любовь к Тэхену оказалась сильнее. И кто такой Сокджин, чтобы его обвинять?    ***   Весна это время любви, время, когда природа просыпается после серой зимы, расцветая красками, зеленью, запахами цветов, пестрой одеждой прохожих. Для Чонгука эта весна с привкусом дождевых капель и ветра под ребрами. Он изменился. Прошло чуть меньше года, как он впервые оказался тут, наивный мальчишка, жаждущий доказать всему миру и себе в первую очередь, что может. Может платить по счетам, ходить в сеульский и возиться с собакой. Тогда сам себе он казался крутым и амбициозным. Сейчас же от него былого не осталось ничего. В голову приходят мысли, они теперь частые спутники, и все об одном.    Прямо сейчас, сидя на скамейке в сквере, омытом рассветным солнцем Чонгук думает, как сложились бы их жизни, не поселись он именно в этом доме, районе, комплексе. Чем бы закончилась история каждого из них? Возможно тогда признание Юнги пришлось бы по вкусу, да. Но принесло бы оно счастье кому-то из них? Чонгук уверен, что нет. Спасло бы это Хосока? Тоже не факт, точнее не факт тем более.    И вслед за этими безопасными мыслями приходят те, что приносят с собой привкус битого стекла и грусти.    Что было бы, не повстречай он парня, что выглядел как ботаник, улыбался прямоугольно и смотрел так, что подгибались колени? Как знать, может в новогоднюю ночь он дал бы шанс такому красивому и доброму Сокджину.   Тот заслужил, правда, Чонгук проникся. Проникся и прикипел, осознав, что тот не соперник и никогда им не был. Скорее уж союзник. Да. Но ловить слишком понимающий взгляд на себе не нравилось и сейчас, в редких созвонах и встречах. Но все же, как знать, может своим появлением он отобрал шанс у него?   Теперь не проверить, но Чонгук изводит себя день ото дня, размышляя, что не появись он в жизни собачника не пришлось бы одним поздним зимним вечером знакомится с Чимином, который в свою очередь назвал фриком того, в кого отчаянно и с разбега. Теперь Чонгук знал. Знал о чувствах к Юнги и об истинной причине разрыва с Вонпилем и не дай Бог тот узнал бы, как долго после исповеди Чонгук вынашивал вину, чтобы все же повесить и ее на себя. Чего уж нет? Он это с радостью делает, полосует себя ею, наказывает.    По всему выходит, что если бы они с Юнги тогда не ворвались в их жизни, то не пришлось бы взламывать квартиру, "платить" Вонпилю не пришлось бы тоже. Как знать, не будь того инцидента, и может разрыв не причинил такого вреда? Как так вышло, что, следуя за своей мечтой, Чонгук невольно вмешался в несколько судеб – не ясно. Но история одного соседства обошлась конкретно ему — слишком дорого. И хотелось бы верить, что другие платили по счетам все же без его влияния.    В какао пришло смс, заставляющее улыбнуться. Это Юнги проснулся и уже недоволен, да, ведь сегодня у него очередной сеанс с психотерапевтом, которого он продолжает называть мозгоклюем. Бурчит, обзывается, но покорно ходит, и Чонгук если честно искренне ждёт результатов. Ждёт, а ещё сильно скучает по Чимину, улетевшему почти сразу, как выпустили Юнги. Та попойка в сьемной студии на самом деле вспорола много душ, хотелось бы не помнить, да. Свою истерику, разговор по душам с Сокджином на следующий день, странный и сплошь больной взгляд Чимина, вновь сбегающего, с обреченностью человека, который сделал все, что смог. Поход с Юнги в колумбарий.    От этого до сих пор ледяные мурашки по спине, потому что место и правда мрачное. Светлое, да, но мрачное. А ещё мрачным был Юнги, пронзительно нежно ласкающий кончиками пальцев урну с прахом, положивший туда зачем-то перо. Чонгук спрашивать не стал, он вообще молчал, подавленный атмосферой. И лишь когда они сидели в кофейне и ели мороженое Юнги сказал то, что не выходит из головы по сей день.   Flashback:   — Ты знаешь теорию о погасшем солнце? — Чонгук отрицательно машет головой и внимательно слушает. — Говорят, что если Солнце погаснет, то мы будем видеть его свет ещё целых 8 минут. И это ещё довольно мало, потому что Солнце находится очень близко к Земле (по космическим меркам, конечно). Свет других звёзд в случае, если они потухнут, можно будет наблюдать на нашей планете ещё долгие-долгие годы. Так вот, я всё думал, что Хосок был моим персональным солнцем, но наши с ним 8 минут всё длились и длились. Сейчас я думаю, что он все же был не солнцем, а звездой. Одной из тех, что принадлежат какому-то важному созвездию на небе. Поэтому он потух, а я не заметил. Все берег этот свет, не зная, что этот свет – мертвый и не греет, потому что звезды, что его издавала больше нет. Наши с ним восемь минут истекли, кем бы я его не назначил с легкой руки. Истекли, и, кажется, я готов его отпустить.    Flashback and.   Они ещё долго сидели и разговаривали, но эта вывернутая наизнанку интерпретация засела в голове плотно, то и дело всплывая ледяной метафорой. Чонгук учился жить заново, и не то, чтобы у него не было смысла для этого, нет. Просто огромный след оставили события, произошедшие по цепочке, разрушившие изнутри. И сейчас возвращаться к себе прежнему было сложно. Спасибо друзьям, что не оставляли кажется ни на минуту, негласно опекая. Юнги даже предлагал сходить к "мозгоклюю", но Чонгук отказался, да и денег лишних не было. Он вновь откладывал, в этот раз на переезд. В этом доме стало невыносимо находиться, раз за разом вздрагивая заслышав шаги за спиной.    Юнги отпустил Хосока.   Чонгук отпустить Тэхена даже не пытался.    Маниакально проверял соцсети, заведя для этого левый аккаунт, каждый раз напрягаясь при виде новых публикаций и сториз.   Ничего важного, для кого-то, но не для Чонгука, разбивающегося о каждое фото Ентана, красивых, эстетичных, с новыми локациями. И только себя Тэхен не выкладывал, спасая раненое сердце от новых трещин. И хоть дел по-прежнему много, а жизнь несется в бешеном ритме, глубоко внутри стрелки часов застряли на отметке "скучаю". Бились о надпись, тикали, расходясь дрожью по венам.    Солнце уже взошло на небосклон, знаменуя начало нового дня, Чонгук поднялся на ноги, стряхнув невидимый мусор с одежды, обвел сквер взглядом, так привычно, все не бросит никак. Бам вон,казалось, совсем не скучал по маленькому пушистому другу и его хозяину, ставшему для него на короткий миг неплохим таким нянькой. Хотелось бы не скучать тоже.    Так они и брели обратно: каштановый сгусток энергии, с трудом сохраняющий размеренный шаг, и утомленный человек, ставший тенью себя прошлого. Даже пирсинг снял, передумал отчего-то, да слова Юнги о том, что это всё – должно идти от сердца. От сердца исходила боль, а память выжигала всё хорошее, поэтому вероятно так хотелось убрать лишние триггеры, чтобы не вспоминать, как нравилось это всё тому, о ком думать невыносимо, горько-сладко, тошно, но так необходимо. Чтобы не сойти с ума, размышляя ночами, не выдумал ли он его вовсе, окопавшись одиночеством?    Дома ждали дела. Неизменно много работы, заказы на тату, где открылись новые грани таланта Чонгука — отрисовка эскизов. Что ж, самое время залить в себя кофе и приступить к заказам. Юнги продолжал слать глупые сообщения в какао, вызывая улыбку, пока вдруг очередное сообщение в профиле, относящимся к тату-салону,не стерло её напрочь:    Willem Van Gogh:   Аньен Хасэйо! Я хочу сделать у вас тату, но вот проблема, у меня нет эскиза. Референсов тоже нет, но их свободно можно найти в интернете. Я хотел бы набить цветок. Гиацинт, если быть более точным. Как думаете, справитесь?    И Чонгук как никогда четко осознает, что нет.   С этим эскизом он точно не справится. *** Весна – пора отпусков, мороженого и шорт. Для Тэхена эта весна со вкусом вины и ежедневного самобичевания. Если его спросить, когда же пришло осознание, что он проебался по-полной, то ответа не найдется.    Он думал.    Много, долго, терзая себя мыслями и образами, чтобы принять, как он думал, единственно верное решение — уйти. Освободить мальчишку, дать возможность дышать. С ним, казалось, он задыхается. Чонгук молодой, яркий, красивый. Живой и теплый сгусток энергии, упрямо идущий к цели, строгий к себе и умеющий проводить границы. Тэхен ломал ему крылья столько раз, приземляя своей ревностью, что тот, казалось, разучился летать. А так быть не должно, он должен, должен ощутить свободу.    И свободу выбора тоже.    Поэтому Тэхен сделал единственный верный, как тогда казалось выбор. Отпустить. Дать возможность разобраться в себе, подумать тоже, осознать, что вокруг так много людей, кто-то из них обязательно будет лучше. Чонгук сам не замечал, как притягивает к себе взгляды, как легко влюбляет в себя людей, но однажды заметит, определенно. Не лучше ли освободить от себя СЕЙЧАС? Лучше, да. Только как оказалось так считал только Тэхен, уезжающий из жилого комплекса глубокой ночью с небольшой дорожной сумкой вещей и Ёнтаном, не оборачиваясь иигнорируя скулящее в груди сердце.    Так. Будет. Лучше.    Это осознание крепчало с каждым днём, проведенным в отцовском доме, под молчание телефона.    Так. Будет. Лучше.    Это билось в мозгу ежедневно: в момент, когда, пользуясь своим статусом, переводился на домашнее обучение, когда отрывал с мясом, сепарировался от этих отношений, стараясь не вспоминать, не открывать фотографии и сообщения, не сдаваться.    Так. Будет. Лучше.   Уверял себя, забивая дни учебой, делая вид, что всё прекрасно, даже тогда, когда отец открыто спросил, что случилось, получив в ответ насквозь фальшивое "ничего".    Так. Будет. Лучше.    Так уверял он Чимина, вычеркнувшего лучшего друга из своей жизни как-то походя, но Тэхен не обижался, нет. Знал, чувствовал, что проебался, но отчаянно продолжал уверять всех в обратном. Пока, посреди ночи, ему не позвонил Сокджин, как ни странно с местного номера, сказав всего несколько слов, сломавших хребет всем увещеваниям: "Не думал, что ты такой слабак, Тэхен. Жаль, мне тогда показалось, что ты правда его любишь." И всё. Просто позвонил поздно, пронзил разочарованием в голосе и отключился, а у Тэхена рухнуло всё, все устои и маски. Выходит, Сокджин в Сеуле? С Чонгуком? Как это вообще понимать? И Тэхен пытался, правда пытался, тщетно набирая номер раз за разом, слушая в ответ лишь равнодушные гудки, одевался наспех, чтобы за руль сесть, нестись на всех порах туда, откуда позорно сбежал, но тормозя у знакомого до боли подъезда – струсил.  Снизу был виден тусклый свет в единственной бессонной квартире к этому часу, и он ждал. Ждал, когда произойдет что-то, какой-то знак, по которому станет понятно — пора. Но время шло, никто не спешил выходить на балкон или с подъезда. Ничего не менялось, телефон молчал, как молчала решительность, гнавшая сюда на огромной скорости. Мягко заурчал мотор, машина тронулась, покидая двор. Тэхен не увидел, как погас свет в окне – единственном, что являлось ярким пятном на фоне бесцветного, сонного здания.    Продолжая учиться, Тэхен случайно забрел в инстаграм своего знакомого, с которым однажды договаривался об обучении Чонгука азам тату, и сердце пропустило удар. Там, в профиле, было фото Чонгука, усердно склонившегося над рукой какого-то парня, очевидно, кропотливо работающего. Под фото имелся скудный текст о том, что любимый ученик теперь работает по правую руку мастера, но главным было то, что на самом фото – отметка. Крохотный юз @jk_tattoo, переносящий в профиль, где к тому моменту было всего пять фото, и все их Тэхен изучил с маниакальной жадностью, срисовывая взглядом чернильные рисунки, сделанные руками, в которых удавалось обрести покой.  С того дня Тэхен создал абсолютно левый аккаунт, подписался, чтобы не пропустить новых публикаций, и всё не решался написать.    А написав, изжевал губу, проглядев все глаза с монитор. Контакт призывно мигал онлайном, но ответ всё не приходил. Он, Тэхен, намеренно оставил пасхалки в сообщении, чтобы у Чонгука был шанс отказаться.    Прошло мучительных два часа, прежде чем пришел ответ. И этот ответ авансом рассказал о многом: Чонгук согласился.    ***   Тэхен заходит в прохладное помещение и неловко переступает с ноги на ногу, вытерев о широкие шорты вспотевшие ладони. Чонгук сидит спиной ко входу, что-то печатает в телефоне, активно тапая по экрану, и одно только осознание, что они прямо сейчас встретятся – бьет наотмашь.  Словно что-то почувствовав, Чонгук оборачивается, и на его лице тихо умирает улыбка. Он смотрит прицельно и жадно, такой же открытый в своих эмоциях, как и всегда. Черная футболка плотно облегает широкую спину, но по лицу видно, что он похудел. Скулы заострились, делая лицо грубее, жестче, а поджатые губы только подчеркивают это впечатление.  — Проходи, — коротко кивает в сторону рабочего места и Ким отмирает, подходит на негнущихся ногах, садится на единственное место, что ближе всего к кушетке задвинутой к стене. Молчит. — По эскизу вопросов больше нет? — равнодушно уточняет, спокойно начиная готовить рабочее место. Они одни сейчас и Тэхен трусливо думает, что было бы не плохо, застань он тут и друга тоже. Возможно, тогда в тишине не слышалось бы сходящего с ума сердца и срывающегося пульса.  — Нет, вопросов нет. Чонгук... — Определился с местом, где будешь бить? — перебивает. — Да, — кивает и смотрит прямо в лицо, ищет взгляд. — На ребрах, — на этих словах руки Чонгука еле заметно вздрагивают – просто не успевает взять себя в руки.  — Что ж, это одна из самых болезненных зон. Подготовься, — Чонгук включает музыку, накручивает громкость, до комфортной, но довольно громкой, ловко раскладывает кушетку, покрывает её специальной пленкой, кладет стерильную, одноразовую накидку и... обращает внимание. Тэхен стоит, уязвимо сминая край футболки, ждёт. — Снимай, — диктует и отворачивается.  Тэхену неловко, он уже несколько раз успел передумать, но отступать прямо сейчас было бы максимально глупо, поэтому покорно стягивает с себя вещь, осторожно вешает на край стула и откашливается, привлекая внимание. — Разувайся и ложись на кушетку, головой ко входу, — его слушаются покорно и тихо. — С какой стороны будем бить?  — Слева? — Чонгук кивает, перемещает столик со всем необходимым, туда же переносит небольшой и явно неудобный стул, надевает перчатки. — Сейчас я обработаю тебе кожу, потом нанесу эскиз. Его легко стереть, поэтому если на данном этапе тебе не понравится размер, расположение, можно переделать. Когда начну бить такой возможности не будет. Вот, я распечатал несколько размеров, выбирай. — Он протягивает лист, на котором от маленького, до большого отрисован нежный цветок, стебель которого переходит в графическое слово "hope" – эскиз, что рисовал сам Чонгук, по сценарию Тэхена.  — Вот этот, — красивый, длинный палец указывает на нужный размер, а глаза жадно ищут встречи. Но мастер просто кивает вновь, крутится, вырезает. Не смотрит.  Однако же, когда приходит пора обработать место под тату, Тэхен молит всех богов, переходя на торги, чтобы не было заметно, как сильно бьется сердце, как тяжелеет дыхание, а ещё надеется, что если всё же выдал себя, то это будет списано на нервы. Однако Чонгук холоден и отстранен, толкается в губу с проколом и сводит брови, старается остаться беспристрастным.  — Как по мне тут самое хорошее место, что скажешь? — общается неформально, то ли подчеркнув презрение и неуважение, то ли от нервов тоже, но касается едва пальцами ребер, на несколько сантиметров ниже соска, и Тэхен выдает себя мурашками.  — Скажу, — хрипит — что согласен.  Чонгук кивает, в сотый, наверное, раз, переносит эскиз на кожу, задержав дыхание.  Ему тяжело. Он не играет в недотрогу, просто защищается, пытаясь сохранить профессионализм, дистанцию, достоинство. Но как же это тяжело, когда перед глазами обнаженное тело, что когда-то изучал губами до каждой клеточки, под пальцами сердце стучит загнанно, как не должно у человека, что просто вычеркнул его из своей жизни. Но стучит.  Чонгук не железный, он чертовски сильно скучал, а ещё любит. До сих пор.   Ничего не изменилось, он всеми атомами тянется, дышит, уловив знакомый парфюм и оттенки аромата тела, крошится на глазах.  — Можешь посмотреть в зеркало. Если расположение устраивает, то начнем, — одергивает себя, ощущая как под перчатками потеют руки.  Тэхен молча встаёт, подходит к зеркалу, крутится, и обернувшись ёмко говорит: — Нравится.  Музыка не спасает от тишины между ними. Чонгук дышит глубоко, забивая поры родным запахом, сдается происходящему и, кажется, оттаивает. Оттаивает, когда жужжит машинка, когда первые штрихи вбивают в поры чернила. Оттаивает, когда ловит себя на том, что, когда после прорисовкиконтура дает передышку, взгляд сам по себе скользит по всему телу, такому открытому, знакомому... Оттаивает, когда поднимает взгляд и тонет в карих омутах. Смотрит. Не отводит глаз.  — Чонгук, я...  — Если хочешь курить, то вон за той дверью туалет с вытяжкой, — торопливо перебивает, обрывая контакт и подрывается. — В целом, можешь пока размяться, лежать ещё долго, мы закончили только с контуром, поэтому... — Чонгук! — отчаянно просит Тэхен. — Прошу, выслушай меня.  — Нет, — машет головой так, что отросшие  пряди рассыпаются по лицу. — Не сейчас. Я не буду от тебя бегать, но прошу, ты же видишь всё, понимаешь, – не сейчас. Я просто не набью тебе тату после. Не будь жестоким, я себя всё ещё не собрал, — звучит как всегда предельно честно и открыто. Такой он, Чонгук. Без фальши и лицемерия, стоит в студии, красивый, притягательный, но уязвимый. А в глазах столько тоски, любви и боли, что можно захлебнуться.  — Я скучал, — добивает. — Скучал? — рычит Чонгук и на лице вдруг гримаса. — Ты скучал??? — Тэхен сидит на кушетке, полуголый душой и телом, с гиацинтом под грудью вместо мишени. — Так скучал, что бросил меня? Так скучал, что ни разу не позвонил? Это я! — тыкает себя в грудь пальцами, тяжело дышит, злится. — Я скучал! Ты не представляешь, чертов Ким Тэхен, что такое скучать! Не смей мне говорить такие слова, ты понятия не имеешь, что они значат! Прекрати! — Кричит. — Прекрати разговаривать со мной так, словно имеешь на это право! Словно ты просто уезжал по делам и приехал! Ты блядский эгоист! — Чонгук сокращает расстояние, подходит вплотную, дышит загнанно. Он оказывается выше сидящего Тэхена, напирая. — Ты пришел ко мне домой, трахнул и ушел, даже не спросив, что это значило для меня. Ты отказался от меня, когда мой друг пришел ко мне в состоянии овоща, а я всего лишь оказался хорошим другом и не побежал раздвигать ноги перед тобой, чтобы доказать, что ебусь только с тобой. Ты закатил истерику, когда я не стал отчитываться, куда катаюсь после пар. Ты нагрубил мне тогда, когда в момент страсти я, довольно тактично, предложил поменяться. Помнишь, что ты сказал? – ответить он не дает. — Заткнись! Ты же тогда чуть не послал меня, сказав, что свою жопу ты никому не будешь подставлять, ты же не давалка. Знаешь, как было обидно? И не потому, что ты, мой парень, мой первый сексуальный партнер, лишил возможности попробовать себя в иной роли. А потому, что я как раз тебе тогда зад подставлял уже не раз, да ещё с энтузиазмом! Но я всё проглотил, простил, Тэхен, потому что ну – у тебя же опыт травмирующий был, а я люблю тебя и всё понимаю, ношусь с этими твоими заебами, стараюсь за двоих. Но твое поведение на вечеринке и игнор после, это конечная! — губы предательски дрожат. — Мы должны были веселиться, а потом много и со вкусом заниматься любовью, потому что я скучал. Скучал, понимаешь? И хотел только тебя. Но ты решил, что мне тебя мало, что я готов трахаться со всеми, кто не ты. Мальчики, девочки, мне же нет разницы, так ты думал? Так, я тебя спрашиваю?  — Чонгук, всё не так, я... — Не так? — Чонгук крепко хватает за лицо, впивается до боли пальцами, а глаза мечут молнии. — Не так??? Наши отношения рухнули, потому что какая-то девица предложила мне трахнуть её. Все мои слова и признания обесценились, стоило моему одногруппнику ляпнуть полнейшую чушь! — из глаз предательски проливаются слёзы, но взгляд остается раненым и злым. — Ты бросил меня. Как щенка, который проиграл на выставке, не оправдав ожиданий. Ты бросил меня в участке, когда моего друга там ломали, выбивая признание. Бросил, и даже ни разу не позвонил, чтобы узнать, а не прикрыли ли и меня к чертовой матери! Бросил, отказался, оставил! Я очень хочу тебя ударить, но даже тогда я буду только презирать себя и мне не будет легче. Ты. Меня. Бросил. А сейчас говоришь, что скучал? Какая же ты сука, Тэхен.  — Ударь, — сдавлено из-за хватки говорит Тэхен. — Я заслужил. Только не плачь, прошу, я этого не стою.  — Я ненавижу тебя! — больно встряхивает за лицо, впиваясь ещё сильнее, но не бьет. Только словами. — Ненавижу! Ненавижу!!! Лучше бы я тебя никогда не встречал!!! Я жалею, я так жалею, Тэхен. Так жалею...   Больно. Лучше бы правда ударил, по лицу, по воспаленной коже под свежей, незаконченной тату. Пускай бы бил чем угодно, только не ядовитой правдой, ведь врать он не умел, только не глазами, которые жгут этой ненавистью. И Тэхен обмякает как-то весь, выдыхается. Глупо было надеяться на что-то другое, но он надеялся, да.  Правильно сказал Чонгук, он чертов эгоист, что и сейчас решил, что может прийти, покаяться – и его простят. Но Чонгук не священник и не Бог, он человек, у него чувства. Их много, они ранят его, а он ранит ими. Всё логично, рано или поздно это должно было произойти. Но больно. Больно, заслужено больно. Больнобольнобольнобольно.  — Знаю. Прости, я не думал, что сделаю тебе больно. Черт, да я вообще не думал, видимо, прошу, не плачь, Гиацинт, ну же? — Тэхен по наитию, испугавшись чужой истерики, тараторит что-то и притягивает к себе.  Чонгук обнимает так же, как до этого держал лицо. Цепко, больно, но так по-настоящему. Прячется лицом в шею, и плачет, плачет, плачет. Тэхен гладит спину, волосы, баюкает, не обращая внимания на тот факт, что покрывается испариной, а ещё слёзы Чонгука все же попадают на тату и кожу очень, нет, ОЧЕНЬ щиплет.  Проходит достаточно времени, пока Чонгук перестаёт так цепляться. Вопреки всему объятия Тэхена все ещё как дом, как уют и спокойствие, и в них так хорошо, что, когда приходит время отстраниться, становится паршиво настолько, что хочется сдохнуть. У Тэхена взгляд загнанный и больной, и Чонгук мягко проводит пальцами по лицу, отмечает, что на скулах будут следы пальцев синяками цвести, и становится стыдно. За все полностью, за отметины эти, как символ злости, за истерику, как символ слабости, за сердце свое дурацкое, что так сильно продолжает любить.  — Пожалуйста, не делай мне больше больно, — шепчет, глядя прямо в глаза и Тэхен ощущает как под ним плывет кушетка и пол, потому что это же так знакомо звучит, как шанс, да, ещё один. Да, незаслуженный, но шанс. И он кивает, готовый подписать контракты кровью, прямо здесь и сейчас заключить сделку с дьяволом, но Чонгук продолжает. — Не приходи больше, не ищи встреч. Это жестоко с твоей стороны, понимаешь? Мне больно. Очень больно, ты же не такой, правда? Скажи, что ты пришел не для того, чтобы добить? — ищет в глазах ответы.  — Нет. Нет, нет конечно, я не хотел. Прости, мне не стоило, я такой дурак. Хочешь я уйду прямо сейчас?  — И правда дурак, — болезненно улыбается, продолжая видимо бездумно ласкать пальцами лицо, в перчатках это ощущается чужеродно, но даже так – необходимо. — Мы же тату не закончили. Не хочу, чтобы другой мастер добивал.  — Хорошо. Как скажешь, конечно, только покурю, ладно? — в ответ привычный кивок. — Со мной не хочешь? — Я бросил, — отвечает, отстранившись.  Тэхен уходит, курит, сразу две подряд, умывается, собирается с духом, принимая решение Чонгука, всеми силами пытаясь смириться с ним. Со смирением по-прежнему плохо, но он учится. Прямо там, в туалете, но проваливается по всем фронтам сразу же, как возвращается.  Действие мази с анестезией закончилось, и полностью набивать рисунок, раскрашивая и делая тени – мучительно, но какая-то часть хочет этой боли. На Чонгуке лица нет, он бледный, а под глазами тени. Видно, что этот срыв добил его, доломал что-то внутри и да, Тэхен корит себя за то, что пришел. Слишком велико было желание увидеться. Зачем? Самому бы себе ответить.   Возможно ждал, что у Чонгука началась та самая свободная жизнь, в которой он набрался опыта, а возможно, вступил в новые отношения.  Возможно ждал, что Чонгук с порога улыбнется и простит.  Тэхен всего лишь человек и, накосячив раз,продолжил нести разрушения дальше, но кто сказал, что у него была методичка?  Когда Тэхену было пять с половиной лет мать решила, что самое время променять семью на деньги. Она ушла к другому, оставив мужа и ребенка с такой легкостью, словно они всего лишь знакомые, попутчики, те, чье имя не вспомнишь уже через час.    Тэхен к такому готов не был. Его отец тоже.    Было невероятно тяжело и больно, ведь мама, такое ласковое на языке, слово, звучащее одинаково на всех языках, не была плохой. Она читала сказки, кормила вкусным завтраком и обнимала. Ерошила волосы, говорила, что Тэхен её прекрасный солнечный зайчик, водила в парк, позволяя объедаться мороженным, целовала липкие щеки и смеялась. Вечерами они собирались за столом и она шутила, ярко и тепло улыбалась, отец обнимал её со спины и она прикрывала глаза, словно греясь. Тэхену нравилось наблюдать за родителями, казалось, что те теряли серьезность, дурачась друг с другом. Дома часто слышался смех.    С уходом мамы отец ни разу больше не улыбнулся.    Отношения складывались сложные. Господин Ким много работал, не читал сказки, не водил в парк. Но терпел истерики и срывы, подростковый бунт и каминг-аут. Не отрекся, хоть и не поддержал открыто, считая очередным вызовом. Принял у себя в доме парня своего сына, не уронил лицо, лишь сказав, чтобы Тэхен не сильно в этом утонул и не доверял настолько.    Тэхен доверился полностью, назло ему. Назло матери.    И провалился.   Лухан перед сном сказок не читал, нет, но казался таким искренним, когда говорил "люблю", когда задыхался в объятиях, когда стонал на всю спальню, дрожа от удовольствия.    Тэхен думал, что мать сожалеет, что бросила семью, но когда смог найти её через соцсети замкнулся еще сильнее, предварительно разгромив свою комнату, в щепки разнеся так много тогда. Свое сердце, например, и веру в людей.  У его матери есть ребенок. Сын. О наличии у него брата рассказали фотографии в инстаграме – фото из парка, где красивый и улыбчивый ребенок кормит уток, глядя в объектив камеры, тепло улыбаясь.  Ему она тоже читает перед сном? Он ел мороженое перед тем как покормить птиц? Или после? Какое мороженое покупают ему? И думает ли она в такие моменты о том, другом сыне, что немножко сильно сошел с ума от боли, узнав это?    Тэхен не верил в любовь, не верил людям, просто не доверял. Повсюду, везде, в каждом слове, ему мерещился подвох, а в обнимающих руках чудился нож. И всё же это не давало ему повод становиться тем, кто причинит другому человеку боль. Он же сам знает, как это больно и страшно, когда так. Без предупреждения, после слов о любви, отрезают, как сгнившую плоть, чтобы не мешала. И в итоге позволил травмам взять над собой верх, самому стать монстром.   Дети, которых не любили в детстве, становятся взрослыми, не умеющими любить.    Они молчат, оба, в помещении слышны лишь музыка и жужжание машинки. Чонгук вялый и заплаканный, но работает профессионально, а Тэхен наплевав на всё любуется, впитывает в себя образ, пытаясь донести до мозга и сердца простое: "это в последний раз". Кожу печет, терпеть удается с трудом, и торопить мысленно время, потому что это правда очень больно. Только вот больнее оказывается потом, когда пеной убраны остатки чернил, даны сухие рекомендации по уходу, а поверх наклеена пленка. Время уходить, но не уходится, просто никак.  — Мне правда очень жаль, Гиацинт. Жаль, что боль, это всё, что я так или иначе приношу в твою жизнь. Я не могу уйти без того, чтобы уточнить, потому что я и так мудак, не хочу осознать как всегда поздно, что вновь понял что-то не так, — замолкает, потому что самый важный вопрос произнести так тяжело, что грудь сдавливает. Смотрит, всё видит. Всё-всё. Понимает, что Чонгук как на канате, от люблю до ненавижу и обратно. Знает, что первое в нём победит, всегда побеждало, но и быть источником боли, тянуть вниз, не хочет. — Это конец? — произносит наконец тихонько.  — Да, — просто и без утайки.   — Что ж, я... — хрипит, в носу щиплет. — Не умею прощаться.   — Я заметил, — ранит, да, но имеет право.  — Мне правда жаль. Надеюсь, что ты сможешь найти человека, который подарит тебе только любовь. Ты этого достоин, как никто. Не равняйся на меня, не сравнивай. Двигайся вперед, пусть там тебя ждёт только хорошее. И прости, пожалуйста, прости меня. Не для меня, для себя прости.  — Я же Гиацинт, не так ли? — у него опять слезятся глаза. — А значит давно простил. Будь счастлив, хорошо? А теперь иди, пожалуйста, не мучай меня. Мне тяжело, правда. Ничего не могу с этим поделать.  — Спасибо, — натянуто улыбается, касаясь кончиками пальцев только что набитого тату у сердца. — Ты самое лучшее, что было в моей жизни, Гиацинт. Ещё раз прости меня, — Чонгук мелко частит кивками и ломается, стоит закрыться двери за клиентом, эскиз которому рисовать пришлось дольше других.    Потому что каждый штрих причинял боль. Но Чонгук соврал бы, если бы сказал, что не хотел этой встречи. Жаль, что он и представить не мог, как много боли это принесет.    Поэтому идя домой он берет соджу и пишет тому, кому никогда бы не написал первым. Ответ приходит сразу, словно чего-то такого от него ждали.    Seokjin:   Я выезжаю.