Каждый дрочит, как он хочет, или История одного соседства

Чонгук с трудом открывает глаза и цепенеет. Поперек тела покоится чужая рука, а в затылок ощутимо и горячо дышат. Адреналин в крови подскакивает так быстро, что остатки хмеля выносит за считанные секунды. Резко сев на узкой кровати он разворачивается, уронив взгляд за спину и облегченно выдыхает.   Сокджин.  Одетый, прямо так, в рубашке и брюках, спит, смешно выпятив полные губы.  Чонгук трет лицо ладонями, тряхнув головой и постепенно успокаивается, силясь достать из памяти подробности вечера и ночи. Однако там всё подернуто дымкой. Он помнит, как они смотрели какое-то шоу и Сокджин, стараясь развеселить, отшучивался в экран так порой глупо, что от этого правда поднималось настроение. Он ничего не спрашивал, а Чонгук не спешил делиться, но отчего-то в этот момент становилось легче от присутствия конкретно этого человека. Видеть, какой он красивый, отзывчивый и яркий, осознавать, что им пренебрегли. Тоже. Видимо именно этого не хватало, чтобы на миг заткнуть ноющую дыру в груди. Однако купленный алкоголь был уничтожен как-то очень уж быстро, и, на тот момент, казалось, что этого мало. Ошибка любого человека, который оказавшись в приятной компании не желает заканчивать. В магазин они сходили, заодно выгуляв пса, и это последнее, что помнит Чонгук.  Тяжело вздохнув, он осторожно выползает за пределы кровати, топает босыми ногами в ванную и морщится, увидев опухшее лицо со следами от подушки. Решает, что тут не поможет умывание, лезет в душ, где порядка получаса приводит себя в порядок, а после ещё минут пятнадцать массирует лицо, накладывая маску. Посвежевший и чуть более живой выходит из ванной и видит, что Джин уже встал и что-то готовит. На запах еды живот реагирует спазмом и урчит так громко, что розовеют щеки. — О, наконец-то, я думал придется ссать с балкона! — улыбчиво выдает вместо приветствия старший и удаляется так поспешно, что Чонгук ощущает укол стыда.  Собравшись в зоне кухни в следующий раз,парни поспешно накрывают на стол. Джин сварил острый рамен с яйцом и Чонгуку кажется, что вкуснее этого он не ел ничего. Некоторое время они молчат, наслаждаясь едой. И лишь доев, споласкивающий посуду, Сокджин мягко спрашивает, как себя чувствует Чонгук, и того внезапно прорывает. Он вываливает этому красивому до невозможности парню всё, начиная со знакомства, заканчивая встречей в тату салоне. Тот слушает внимательно, не перебивает, лишь вытирает тарелки, убирая в шкаф, а дослушав, молча ставит чайник, достает кружки, вздыхает.  — Ты его любишь, — утверждает, кивнув для убедительности. — Он тебя тоже, я в этом уверен. Ты обижен и задет, и это нормально. Поступил он, конечно, в лучшей традиции себя, да. И оправдывать его я не собираюсь, — чайник, закипев, отключается, и парень медленно возится с заваркой, не глядя в глаза собеседнику. — Но, видишь ли, есть такая вещь, как сожаление. Страшная штука, не советую. И чтобы потом не мучаться от острых приступов этого чувства, для себя ты должен решить только то, готов ли ты простить его или нет.  — Я простил его! — заполошно и нервно выдает Чонгук.  — Тогда ответь себе на другой вопрос: хочешь ли ты быть с ним? Вот с таким, ревнующим, вспыльчивым, ненадежным.  — Я не... — осекается. — Я не знаю, — признается сокрушенно. — Я разве могу? После всего?  — Этот вопрос ты должен задать не мне. Тебе не нужно моё разрешение. У всех свой предел, свои принципы и степень гордости. В первую очередь реши для себя. Готов ли ты после того, что он сделал, искренне простить и принять обратно? Выдержит ли подобное именно твоя гордость? Стоит ли он этого вообще? Или лучше двигаться дальше? — Чонгук молчит, Сокджин тоже, некоторое время тратя на чай. — Ты отличный парень, Чонгук. Красивый, верный, умный, спортивный. Сексуальный. Я не думаю, что у тебя возникнут проблемы с тем, чтобы найти себе пару. Рано или поздно Тэхен останется воспоминанием, а рядом будет другой человек. Или люди. Их, людей, очень много, они не заканчиваются на Тэхене. Но подумай, хочешь ли ты сам этого? Выкинь все чувства и эмоции, взвесь всё холодным разумом. Реши, чего хочешь именно ты. Выбери СЕБЯ в первую очередь. И если поймешь, что Тэхен тот, без кого ТЫ не хочешь двигаться дальше, то знай, что никогда не поздно попробовать что-то изменить. Но если подобное отношение не по тебе, вычеркни его и пусть он останется там, где должен. В прошлом.  Чонгук хмурится и молчит, жует губу, пока Сокджин спокойно пьет чай, нелепо смотрящийся на этой кухне, помятый, но уютный. И настигает простая такая мысль: он всё ещё любит. Тоже. Ничего не прошло, не изменилось и не поблекло. Он любит, и внутри его души видимо таких дилемм нет. Там как раз прощение и принятие. Принятие человека как есть, с его порой уродскими поступками и ошибками, словно это всё пазл одной картины, и ты не можешь любить в ней только правый верхний угол. От этого внезапного открытия печет в груди, и приходится положить туда ладонь, слегка надавливая, чтобы унять это странное чувство. Не унимается.  — Ты бы простил? Принял обратно?  — Мы разные, — мотает головой Джин. — Я не буду отвечать сейчас на этот вопрос, чтобы не влиять на твое решение, потому что, как я и говорил, опереться ты должен только на себя и свои чувства. Мне не надо отвечать, ответь себе.  — Мне без него плохо, — тихо и открыто выдыхает, взяв в руки кружку с горячим чаем, но не пьет, просто греется, хоть в студии и довольно тепло. — Хуже, чем с ним, — размышляет вслух. — И да, ты прав, я люблю его. Не влюблен, не нравится, люблю. Но мне страшно, — бросает больной взгляд в сторону. — Страшно, что он опять оставит меня при первой же возможности. Я очень устал бояться и ждать этого. Думаю, что у нас с ним есть шанс быть вместе только если он сможет наконец-то доверять мне. Безапелляционно.  — Доверие – это основа любых отношений, тут ты прав, но и люди не меняются так быстро. Поэтому я и говорил тебе: реши, готов ли ты работать над доверием вместе с ним? Это не будет легко. Никто не дает гарантию, что стоит вам помириться, как счетчики обнулятся, как и сам Тэхен, до заводских настроек. Отношения – это не только свидания, подарки и секс. Это работа. Это всегда два человека со своими сломами, принципам, со своей жизнью. И как любая работа есть та, что стоит тебя, как и та, что не по тебе. Чонгук, чего хочешь ТЫ?  — Быть с ним, — твёрдо, на этот раз встречаясь с Сокджином глазами, принимая решение. — Спасибо тебе. Я видимо только сейчас осознал, что всё это время глубоко внутри себя не считал, что мы расстались. Так и не принял, что его нет и не будет со мной. Мне больно и страшно, он далеко не принц из сказки, но знаешь, я осознал, что ему тоже больно. И страшно. И он, как и я, имеет право на то, чтобы ошибаться. Другой вопрос как всё исправить? Я оттолкнул его. Сказал много такого, что, я уверен, ранило его. Думаешь он все ещё ждёт?  — Это ты можешь узнать только от него. Но насколько я его знаю он не умеет забывать, не так скоро.  — Прости меня, — повержено говорит Чонгук, вновь испытывая вину за то, что старший сейчас вынужден разбираться с его чувствами. — Я знаю, точнее вижу, что у тебя есть к нему чувства. И всё равно использую тебя как человека, что даст мне совет.   — Глупенький, мои чувства – это только моя ответственность. Ни он, ни тем более ты не виноваты в этом. А помогаю я потому, что видел, как он светится рядом с тобой. Потому что я видел, как ломает тебя вдали от него. Такие чувства как у вас не часто встретишь. Поэтому считай, что я просто проникся.  Чонгук мягко кивает, видит затаенную боль в глубине глаз и думает про себя о том, сколько же всего носит в себе этот человек, что много и громко шутит, смеется порой над самим собой, согревает других, тогда как его, кажется, не греет никто. Эти мысли вызывают глубокое сочувствие, и Чонгук, повинуясь внезапному порыву, отставив чай, притягивает к себе и обнимает так, как умеет. Сокджин едва успевает убрать свою кружку, теряется вначале, но потом обнимает в ответ.  Тепло. Тепло и спокойно, уютно и хорошо, но Чонгук знает, что бывает иначе. И как никогда ярко осознает, что если не даст ещё один шанс, то лишит себя сам того, чтобы чувствовать себя в чьих-то руках – дома. Обнимая Сокджина отчетливо понимает, что никто кроме Тэхена не способен подарить то, что так нужно было всё это время мальчишке, для которого дом всегда был местом, которое так отчаянно хотелось обрести.  *** Чонгук нервничает, кусает и так истерзанные губы, но упрямо ждёт. Вчера он всё же решился, написал, да не просто так, а позвал на свидание. После разговора с Сокджином прошло десять дней, в течении которых Чонгука бросало из стороны в сторону, от решения помириться к мыслям о том, чтобы сбежать, но он никогда не был трусом, а ещё не привык отказываться от того, чем правда дорожил. Юнги, естественно, не знал об этом поступке друга, ему, отчего-то, рассказать подобное было тяжело. Чимин же вовсю осваивал новую жизнь в Японии, стараясь изо всех сил быть счастливым, поэтому волновать его своими переживаниями Чонгук тоже не стал. Даже Сокджину решил не говорить, думая, насколько вообще будет правильным, после исповеди и очевидных открытий, вот так врываться с деталями. Было решено, что он обязательно расскажет потом сам, если всё получится. В случае же провала молчание гарантирует то, что не придется ловить на себе сочувственные взгляды друзей.  Измотав себя и выстроив в голове более ста сюжетов, парень выдохнул и написал сообщение, безрассудно и заполошно, ощущая, как разгоняется пульс, а низ живота каменеет. Сообщение вышло простое, лаконичное, без душещипательных излияний, но такое, чтобы расставить все точки над ё, лишая двусмысленности. И то, как быстро пришел ответ, говорило лишь о том, что всё это время мучился и сходил с ума не только Чонгук.  И вот сейчас, ожидая его у реки, весь настрой тает, наматывая нервы на кулак. То, что он придумал, требовало подготовки, он и правда подошёл к этому серьезно, и хоть в фантазиях выглядело всё до смешного просто и круто, как пройдёт в реальности предсказать не было возможности и сейчас противно мокли ладони и потела спина, а на кончиках пальцев поселилось колючее покалывание. Что ж, возможно виной особо жаркий день, да и он обязательно со всем справится! Мантрой звучало в голове. Но все мысли вынесло из головы, стоило увидеть Тэхена, идущего ему навстречу. На нём была простая светлая футболка и темные шорты, вот только волосы... Красивая, чуть кудрявая шевелюра сейчас была светло-пшеничной, вместо родного темного, и от этого земля под ногами плыла, а дыхание перехватывало так сильно, что начали слезиться глаза. Ему шло. Нет, не так, ему ШЛО. Очень. С этим цветом черты лица смягчились, весь Тэхен стал ещё более утонченным, нереальным, а смущение на лице лишь подчеркнуло внутреннюю хрупкость. Он похудел. С их последней встречи Тэ довольно сильно изменился, и это неприятно кольнуло в груди. Нет, он не выглядел как жертва диет, он выглядел потрясающе настолько, что невозможно отвести взгляд и сделать вдох, но торчащие острые ключицы и то, как сидела футболка говорили о том, что он мало ел. Или же о том, что что-то ело его изнутри.  — Привет, — тихо поздоровался он, подойдя ближе, исподлобья глядя на Чонгука и нервно убирая руки в карманы. Чонгук же в черной облегающей футболке и черных шортах жадно впитывал в себя каждую деталь, гладил взглядом, постепенно опускаясь к ногам. У Тэхена на ногах были кожаные шлепанцы, тогда как Чонгук не изменяя себе обул кроссовки на большой подошве. Как всегда разные, особенно сейчас, но нашедшие силы на эту встречу. — Давно ждешь? — и от этого голоса внизу живота привычно приятно тянет и сжимается.  — Нет, только подошел, — врёт Чонгук, вернув голодный взор к лицу, разглядывает открыто, изучая, отмечая, маленькие серьги в ушах, темные, густые брови, кажущиеся ещё более яркими на фоне светлых волос. Такой родной всё ещё, разве можно было вообще подумать, что они смогут порознь? — Тебе идёт, — ласково улыбаясь тянется рукой и душой, проводит кончиками пальцев по спадающей челке и видит, как теряется от этой ласки Тэхен. — Спасибо. Я не был уверен, что тебе понравится, — смущается так открыто и уязвимо, что сердце щемит.  — Мне нравится, —говорит твёрдо. У реки почти нет людей, в это время все предпочитают гулять по аллеям и паркам, там сейчас как раз буйно цветёт сакура, и Чонгук решается. Делает осторожный шаг вперед, кладет руки на худые плечи и тонет в распахнутых глазах. — Ты очень красивый, – проникновенно шепчет, чтобы слова проникли за пределы травм и боли, осели мягкой пыльцой прямо поверх сухих трещин. — Чонгук... — прерывисто, шумно втянув воздух.  — Я очень хочу тебя обнять. А ещё целоваться хочу так сильно, что у меня ноги слабеют. Но это наше первое свидание и я думаю, что мы справимся и подождём, да? — отстраняется и с удовольствием отмечает чужую растерянность.  Он ведёт себя уверенно, возможно нагло, но внутри этого ощущения нет. Внутри всё ещё много страхов и сомнений, открытые раны и болезненная уязвимость, но отступать некуда, настрой боевой и он готов как никогда к тому, чтобы идти до конца. — Куда мы идем? — спрашивает Тэхен, когда Чонгук жестом увлекает за собой вдоль реки. — Сейчас увидишь, — отвечает и позволяет себе маленькую вольность: взяться за руки.  Они идут молча, сохраняя зыбкое спокойствие и ощущение перемирия. Им о многом предстоит поговорить, этот разговор явно будет не из легких, слишком свежие раны внутри, слишком глубокие, не зарубцевались ещё. Но прямо сейчас у них свидание, и Чонгук уверенно ведет за собой, да. По совету одного мудрого хёна выбрав себя и свои чувства.  Они подходят к небольшому вагончику у пирса и Тэхена поражает догадка. Он смотрит во все глаза на Чонгука, неверяще приоткрыв рот и остановившись. Тот замедляется тоже, не отпуская руки, поворачивается, чуть щурится, от ярких лучей. Улыбается.  — Боишься?  — Ты же это не серьезно? — недоуменно уточняет Тэхен разглядывая точку для флайбординга за спиной у парня.  — Серьезно, как никогда, — спокойно отвечает. — Я хочу получить твоё доверие, Тэхен. Прости, я не придумал ничего другого. Боишься? — повторяет вопрос. Тэхен возвращает взгляд, смотрит долго и серьезно, кусает губу изнутри, чуть заламывая брови и всё ещё не отпуская руку. За ним река Хан, глубокая и опасная, за ним яркое солнце и голубое небо. За ним выбор, и он его делает, кивнув и сделав шаг навстречу.  Они молчат, все ещё не находя нужных слов, когда их встречает крупный мужчина, с теплой улыбкой. Он проводит инструктаж, и Тэхен старается, правда, но всё равно нервничает. Он видел и раньше эти штуки, на которых катались в основном крепко сложенные парни, но никогда даже в мыслях не было, чтобы стать одним из тех, кто решится на такое.  Сам флайборд казался ему ненадежным. Позволить напору воды поднять тебя над водой? Не-ет, это совсем не то, как планировалось провести сегодняшний день. Однако показывать страх и недоверие Тэхен просто не имел права. Когда же первый этап инструктажа подошел к концу и их отправили одеваться, Чонгук замешкался, в тесном помещении, подойдя сзади и обнял. Вот так просто, по-родному, словно не было этих мучительных месяцев. Словно Тэхен по-прежнему самое дорогое, словно не он причинил столько боли, такой концентрированной и острой, что она отпечатками на обоих, оставив стигматы снаружи и внутри.  — Не бойся, перед тем как тебя сюда позвать я тренировался. Тебе понравится, я обещаю. Просто... доверься мне, ТэТэ.  Ответа нет, он и не ждал. Отныне за них говорят поступки. Тэхен осознает, отдаёт себе отчет, зачем им это. Побороть себя и свои страхи сейчас, это повязать себя и Чонгука с ощущением защиты и доверия. Это нужно ему. Нужно им. Поэтому Тэхен берет себя в руки, разминает чуть дрожащие бёдра, и выходит вслед за Чонгуком, чтобы посмотреть своему страху в глаза. Он боится высоты, да. И если защищенная со всех сторон крыша не пугала, а крепкая опора под ногами давала ощущение безопасности, то сейчас все страхи лезли наружу.  Они должны были взойти на один флайборд, который позволит управлять собой только в тандеме. У них будет равная возможность регулировать высоту, вот только Тэхен прямо сейчас думал о том, что больше всего мечтает оказаться дома на кровати, устойчиво стоящей на полу. Инструктор много и по делу говорит, помогает подняться, фиксирует, проверяет несколько раз. И Тэхена кроет паникой.  Он цепляется за Чонгука, смотря через шлем огромными глазами, силится не забыть технику, о которой так много было сказано, но всё равно оказывается не готов, когда резкий громкий шум врывается в сознание одновременно с тем, как их выталкивает наверх. Он больно кусает свою губу, интуитивно подаётся вперед, и флайборд реагирует на это поднятием на высоту. Чонгук отрицательно машет головой, мягко массирует плечи Тэхену и качнувшись вперед плавно, не резко, на прямых ногах, позволяет водному аттракциону поднять их повыше, но не так дёргано.  Тэхен зажмуривается, деревенеет, боится двинуться, тогда как Чонгук вдруг легонько трясет за плечи, привлекая внимание, гибко прогибается, позволяя водной глади остаться далеко внизу. Это страшно, это бьет по всем рецепторам, заставляя сердце бешено колотиться. Чонгук уверенно опускает стопы, идеально контролируя свое тело, и они начинают двигаться вперед. Кажется, что скорость, с которой они мчат высоко над рекой огромная.  Горло пересыхает, Тэхен дергается, сбивая траекторию движения, тут же пугаясь этого до мурашек перед глазами, но Чонгук работая корпусом и ногами выравнивает качнувшийся было флайфорд, позволяет на несколько секунд просто зависнуть, паря в воздухе, а потом сгибая колено жестко удерживает Тэхена на месте, и они... поворачивают, потом ещё, и ещё, пока до него не доходит, что они кружатся. Как в вальсе, да. Опасном, но таком красивом, что дыхание перехватывает по новой, и голову посещает мысль, что можно задохнуться от эмоций. Чонгук контролирует ситуацию, явно наслаждаясь, и сделав наклон вперед позволяет им набрать высоту вновь, кружа, на опоре размером чуть больше их стоп. Но Тэхен внезапно расслабляется, смотрит на Чонгука, лицо которого скрыто шлемом так, что видно, всё равно видно, счастливые глаза.  Тэхен вдруг понимает, что Чонгук ни за что не даст им упасть. Вот так просто и сложно одновременно доверяет. Впускает в себя мысли о том, что ему, скорее всего, тоже волнительно, что он мало того, что так же парит над водой, так ещё и полностью берет на себя ответственность, управление, эмоции. Тут только они вдвоем, в случае чего флайбордер не сможет их остановить и спасти, свою часть он выполнил, проведя полный инструктаж и выдав необходимую атрибутику.  Их безопасность теперь в руках Чонгука. Два здоровья, две жизни. И хоть риск минимальный, а летальных исходов по мнению Тэхена зафиксировано не было, (но он, конечно, ещё вытрепет нервы Гуглу на этот счет), покалечиться всё же возможно и не слабо.  Но ничего такого не происходит. Чонгук показывает, что на него можно рассчитывать, положиться. Ему можно верить, можно доверять. Он не подводит, когда залитый брызгами и солнцем дурачится, видя, что Тэхен наконец-то расслабился. Не подводит, когда ловко опускает их вниз и вдруг взмывает вверх, кружа, вырывая из груди восторженный крик. И этот крик как спусковой крючок. Они позволяют себе кричать от счастья и эмоций, развивая бешеную, по скромному мнению Тэхена, скорость, хохочут, полубезумно, и тугой, болючий узел в груди лопается, позволяя дышать полной грудью.  Оказавшись на суше единственное, что ощущает Тэхен – приятную усталость. Он не знает, не засекал, сколько длилось приключение, но ноги гудят и подрагивают, как после интенсивных тренировок. Зато внутри селится что-то, чему пока сложно дать название, но однозначно светлое, легкое, как воздушный шарик, надутый гелием, парит под ребрами, растягивая их, позволяя дышать во всю мощь легких.  Пока Чонгук вежливо разговаривает с инструктором Тэхен стоит чуть поодаль и любуется. Думает, что, наверное, гребаный счастливчик, раз такой парень решил во чтобы то ни было остаться рядом. За все это время Тэхен не раз и не два топил себя виной, казнил раз за разом, изводил мыслями, замыкался и отдалялся, всё больше путаясь в самом себе и омутах памяти, где за каждым поворотом ждали сомнения и страхи. Сейчас же весь этот скользкий клубок отрицательных эмоций висит на периферии, почти не задевая.  — Ты на авто? — спрашивает улыбающийся Чонгук, подходя ближе, на ходу зачесывая влажные волосы пятерней.  — Да, — тихое в ответ.  — Жаль. Я думал взять вина и выпить прямо тут, на пляже.  — Звучит здорово. За вином всё равно ехать, так? — дождавшись кивка продолжает: — Тогда поехали в магазин, а потом вернемся. Я просто оставлю машину на парковке, на сутки, и вернусь завтра. Что скажешь? — Скажу, что это всё усложняет. Ты же не живешь больше в комплексе? Я слышал, что ты перебрался за город, не думаю, что оттуда удобно будет добираться ради того, чтобы просто выпить вина. Мы можем просто попить лимонад или сок, главное, что вместе,— он вдруг становится серьезным. — Я хочу поговорить с тобой, Тэхен. Мы можем сколько угодно делать вид, что ничего не произошло, но нет. Произошло. Многое. И нам предстоит это обсудить.  — Я знаю, — снова прячет руки в карманы и тупит взгляд. — И конечно я готов к разговору.  — Ну? — ласково выдыхает и плюнув на всё обходит растерянного парня, заключая в объятия сзади. Эта поза не слишком откровенная, да и смутить по-прежнему некого, но всё же приходится осторожничать. — Чего скис? Я не обижу тебя, Тэхен. И если ты не хочешь, то сегодня мы могли бы просто гулять, разговаривая на отвлеченные темы. Я не давлю, просто хочу поскорее перешагнуть это.  — Нет, ты прав, нам надо многое обсудить. И я готов к этому сегодня, буду готов завтра. И послезавтра, если уж на то пошло.  — Спасибо, — тихое возле уха, запуская мурашки. — Если на чистоту это я должен благодарить тебя. Всё ещё не понимаю, чем тебя заслужил.  — Любовь не надо заслуживать, она или есть или нет, — серьезно говорит, разворачивая лицом к себе и заглядывая в чужие омуты. — У меня есть. Поэтому я здесь.   Эта честность обезоруживает. Нет, ещё в салоне, когда у них произошел непростой разговор Чонгук дал понять, что ничего не прошло. Но тогда слова противоречили взгляду, горячность сбивала с ног, а ядовитая правда горчила на языке, вызывая удушье. Сейчас же звучало голое и честное, смело и безрассудно. Отдал даром, бери или беги. Но Тэхен набегался, сам себе обещание дал, что переломает кости, если только захочется струсить и спрятаться, прикрываясь мнимыми, псевдо-хорошими вещами. Он отпустил, дал свободу, исчез, а его вернули обратно, заявляя права, открыто говоря, что любят. Ему, такому дурному показали, что положиться на другого можно, что это не всегда приводит к падению. В прямом и переносном смысле. Он урок этот усвоил отлично, ночью разбуди – не запнется.   — Я боюсь прямо сейчас что-то сказать или сделать, лишнее, я имею ввиду... — Всё, что ты скажешь или сделаешь – не лишнее. Мы сегодня будем с тобой честны и открыты, чтобы двигаться дальше. Поэтому если ты хочешь что-то сказать, то говори. Это же ты и я, Тэхен. Я готов слушать, веришь? И Тэхен говорит. В голове ворох фраз, от "мне жаль" до "я ужасно скучал". Там полно фраз,звучащих как горькое раскаяние, как мольба, и даже плач. Но это всё он скажет потом, у них ещё впереди много времени сегодня. И, он уверен, в будущем. Поэтому глядя в темные, но такие родные глаза напротив выбирает ту пару фраз, что прямо сейчас лучше всего вмещают в себя все остальные: — Я люблю тебя, Чонгук. И я тебе доверяю,— это как ответ на вопрос, но с другим оттенком. Не "я тебе верю", что означало бы веру в его чувства, а "я тебе доверяю", как символ чего-то нового и не изученного именно у них. Символ того, что с этого дня он будет стараться, поселив наконец-то внутри это ощущение. Ощущение того, что даже если что-то в твоей жизни зависит от другого человека, то это не обязательно приведет к разрушению. Ощущение того, что доверившись кому-то,можно подняться так высоко, чтобы пробовать небо на вкус, зная, что внизу тебя ждёт опора, мягкая посадка, и руки, что уберегут от падения оземь. *** Юнги выходит от психотерапевта с новым рецептом, достает смятую пачку сигарет, ловко вынимает одну, прикуривает и блаженно выдыхает дым, бездумно глядя на серое небо. Сегодня погода меняется от хорошей к плохой, но прямо сейчас любое погодное явление – благодать. Внутри наконец-то начинает отпускать. И если первые занятия запомнились кошмаром, потому что вскрывали нарывы на живую, доставая на поверхность так много всего, то сейчас ощущались остаточной нервозностью, по причине полного оголения перед посторонним. Никому не нравится чувствовать себя уязвимым. После сеансов это ощущение было первостепенным.  Юнги выматывало и ломало. Он впервые рыдал, лёжа на полу в ванной так сильно, что думал истерика не закончится никогда. Несмотря на то, что он обещал Чимину и самому себе, желание всё бросить давило, порабощая. А новые сеансы вызвали панику такого уровня, что от одного пришлось отказаться. Мин приехал ко времени, поднялся к нужному кабинету, но так и не смог зайти. Врач терпеливо перенес встречу, снося все выходки и колкие слова, относясь к пациенту так, словно и правда хочет помочь.  Что ж, бросать в начале пути, когда мозгоклюю удалось вытащить на поверхность детские травмы – губительно. Это было ясно и так. Поэтому взяв себя в руки Юнги продолжил посещать ненавистный кабинет, а потом привык. Вот так просто, расслабился, перестал так сильно замыкаться и усложнять, пару раз принёс кофе и круассаны, потому что сам не успел поесть. Только вот с подбором медикаментов пока шло туго.  Первые же препараты вызвали сильнейший побочный эффект, из-за чего пришлось спешно снимать с них, меняя на другие. От других же Юнги постоянно клонило в сон, а концентрация потерялась так сильно, что дальше продолжать их прием было нецелесообразно. И вот сейчас в руках ещё одна надежда на то, чтобы приблизиться к отметке "нормальный". Конечно, прогресс виден уже сейчас, но вопреки ожиданиям это не работало как волшебная палочка.  Оказалось, что это тяжелый труд, и трудиться придется тебе, как пациенту. Доктор же подобно преподавателю только помогает, учит, даже дает домашние задания. И казалось, что придет время сдавать экзамены. Мин лишь надеялся, что к тому времени будет готов к сдаче.  На машине ездить не получалось, препараты в большинстве своем запрещены к совмещению с вождением, и поэтому сейчас он размышлял пройтись ли пешком, или вызвать такси. Свинцовые тучи намекали на то, что вот-вот прольются дождем, но в духоту салона отчаянно не хотелось и парень, затушив бычок, медленно побрел вдоль здания, засунув руки в карманы куртки. С начала сеансов у него появилась привычка: копаться в себе. То и дело его уносило в анализ всех ситуаций, что были в его жизни. Теперь он всё чаще погружался в себя, выуживая на свет всё больше и больше. А ещё стало открытием то, что вопреки устоявшемуся мнению психологи и психотерапевты не учат винить во всём родителей, нет. Они как раз-таки учат прощать. Их, себя. Закрывать прошлое, отпуская его, чтобы не было так мучительно больно в настоящем.  Одновременно с этим пришло осознание, что он скучает. Не только по тем, кто ушел. Он иррационально скучает по родителям, ну, по маме точно. Скучает по брату, которому в лучшем случае писал дважды в год. Они негласно решили не напоминать друг другу всё, через что прошли и тогда это казалась правильным. Сейчас же откликалось как ошибка, на исправление которой уйдет время. И ещё, Юнги скучал по Чимину. Удивительно, как этот мальчишка за короткое время сумел пробраться куда-то под ребра. И ему, и мелкому. В их жизни вообще многое изменилось с тех пор, как он решил, что достаточно взрослый, чтобы махнуть в Сеул.  Отматывая ленту воспоминаний назад Юнги понимал, что вся эта череда событий так или иначе повлияла на них. На каждого. Хорошо это или плохо? Он не знал. Точнее не хотел анализировать, просто принимая все перемены как этап. Этап, который остался позади.  На ходу достав мобильник, привычно отписался Чонгуку в "какао", по инерции ворча и спрашивая, как самочувствие. В первые дни, выйдя из участка, Юнги жил у него, всеми силами заставляя нормально питаться и спать. С последним было просто ужасно, Чонгука мучали кошмары, а сам сон всегда был краткосрочным и поверхностным. Он не был в порядке, но отказывался от любой помощи, натянуто улыбаясь и твердя как заезженная пластинка: «Я в порядке».  Юнги знал, что помочь ему возможно лишь тогда, когда он сам этого захочет, поэтому просто был рядом, часто писал, осторожно помогал с продуктами, так как от прямой финансовой помощи тот наотрез отказался, а потому каждый раз, как Юнги ехал в гости, забивал холодильник настолько, насколько мог, всякий раз отмахиваясь от бурчания тем, что сам все это сожрет, стоит запустить марафон фильмов. Оба знали, что это не так. Но это та помощь, которую всё же научился принимать Чонгук и Юнги с радостью её оказывал, ощущая потребность отблагодарить за всё, что он сделал для него.  Сокджина отблагодарил тоже, они не стали друзьями или что-то типа этого, но несколько раз оказавшись в одной компании с легкой руки Чонгука находили себя вовлеченными в диалог, приносящий удовольствие обоим. Чимин же... вызвал внутри потребность защитить и оттолкнуть одновременно. Однако Юнги видел, обладая достаточной долей проницательности, все эти грустные затяжные взгляды на себе и потому ожидаемо держался подальше.  Боль по Хосоку притупилась. Никуда не делась, но стала не такой острой, мешающей дышать, а походы в колумбарий прочно вошли в ежедневное расписание.  Оказалось, что для того, чтобы получить постоянное внимание и заботу по отношению к себе Хосоку нужно было сделать всего лишь одну вещь.  Умереть.  И чтобы подобное никогда не повторилось, а жизнь перестала напоминать кромешный ад, Юнги покорно ходил к специалисту, отчаянно надеясь, что у него есть шанс однажды жить как все те люди, которых не травмировали настолько, чтобы сейчас приходилось ломать застарелые переломы, дабы дать им шанс срастись правильно.  *** Сокджин слишком задержался в Сеуле, самому себе до конца не объяснив зачем. Помощь оказана, можно с чистой душой уезжать обратно, но что-то удерживало на месте, заставляя цепляться за любые дела, как за якорь.  После разговора с Чонгуком он долго ходил по улицам, бесцельно, пытаясь тем самым привести мысли и чувства в относительный порядок, унять всё то, что всколыхнулось против воли. Он знал Тэхена, так хорошо, так долго, что не сразу заметил, что чувствует к нему то, что выходит за рамки дружбы. В то время он уже был в отношениях, да не просто был, отдавался им со всем пылом, отчаянно любя.  Лухан Сокджину отчаянно не нравился, казался скользким, с наигранными и черезчур манерными выходками, но выбор друга приходилось уважать. Тэхен светился изнутри, много рассказывал об их совместно проведенном времени, всегда добавляя такое важное: "я так счастлив". И разве мог тогда Джин влезть в это со своими зародившимися чувствами? Нет. Поэтому просто искренне радовался за него, принимая тот факт, что его счастье стоит во главе.  Гром грянул в канун Нового года, когда семьи поголовно уходили в подготовку к празднику, суетливо заполняя улицы и торговые центры. Тэхена не было в городе, стараясь изо всех сил что-то из себя представлять, чтобы содержать свою пока совсем маленькую семью, он работал на износ. И, видимо, чувствовал внутри вину за то, что всё реже бывал дома. Потому и летел на всех парах, как только выпала возможность.  Для Лухана это должно было было стать сюрпризом. Увы, жутким сюрпризом это обернулось для самого Тэхена.  Он не закатывал истерик, позволяя собрать вещи и косметику, большую часть которой купил сам. Спокойно попрощался, спокойно отпустил.  А потом сломался, прямо на глазах друга, и Сокджин ошибся, впервые так глупо. Тэхен потянулся сам, а у хёна не хватило сил оттолкнуть.  Та ночь навсегда останется в его памяти. Не каждому выпадает такая возможность, оказаться в руках того, кого так давно и сильно, что даже секс выходит на грани боли где-то глубоко внутри, под ребрами, с каждым стоном нанося незаживающие раны. Где-то на задворках билась мысль, что так неправильно, они поспешили, и стоило бы всё переиграть, но Тэхен так отчаянно целовал, цепляясь за ворот рубашки, что сносило крышу.  Целовать того, кого любишь, всегда отличается от других поцелуев.  Сокджин был нежен, Тэхен же – жаден. Они тогда знатно пометили небольшую, вылизанную квартирку, трахаясь на всех поверхностях, подобно любовникам, встретившимся после долгой разлуки.  Заканчивать было страшно, словно если остановить это безумие, то всё окажется сном, сказкой, параллельным миром. Лопнет, как пузырь, оставляя после себя лишь разводы. Но Тэхен всё тянулся, сам шел в руки, гладил и целовал, ластился. Как котенок, требовал на себе руки и ноги, царапался и хныкал, жался так близко, словно пытался врасти. Именно из-за его реакции подумалось, что есть шанс.   Его не было. Тэхен просто сломался, умер там, в квартире, увидев Лухана на их кровати, в доме, что обустраивали обоюдно, где на кухне жила персональная кружка Лу, как ласково называл его Тэхен. Они кружку эту купили в супермаркете, ночью, когда голодные осознали, что в холодильнике кроме льда имеется только увядающий укроп. Они тогда только съехались, и оба совсем не умели вести быт, но отчаянно пытались. И, закупив продуктов, наткнулись на безумно уродские чашки, с аляпистым принтом.  Пройти мимо не получилось, долго смеялись, стоя под искусственным светом, находя всё более дурацкий раскрас. Как итог — пара совершенно идиотских кружек, не подходящих друг другу ни по размеру, ни по цвету. Выбивающихся из общей цветовой гаммы посуды, что трепетно подбирали под интерьер.  У Тэхена кружка разбилась на следующий день, кружка же Лухана осталась жить на полке даже тогда, когда было принято решение никогда туда не вернуться. Она оказалась более верной, чем её хозяин. Джин знал эти мелочи от друга, помнил тысячу и одну историю, связанную с этой парочкой, но легкомысленно поверил, что друг не поступит так, не ляжет в постель без чувств.  Утро же превратило живот полный бабочек в кладбище. Видимо эти бабочки оказались однодневками.  Пришлось собирать себя заново, привыкая к реальности, в которой Тэхен не просто не стал парнем.  Перестал быть другом. И за это парень винил себя, пожалуй, больше всего. Неделю спустя они всё ещё не общались, и он решил, что не так уж и страшно сделать первый шаг, поговорить, объясниться, дать понять, что это ничего не поменяло и Сокджин всё так же готов быть рядом. Но было поздно. И это тоже пришлось принять.  Сейчас уже почти не болело. Накрывало тоской вечерами, да так привычно сквозило внутри распахнутыми форточками души, гоняя по коридорам сожаление.  Чонгук нравился Джину, он не лгал. А главное, было так хорошо видно, что он любит. Не притворяется, не играет, а любит. Сильно, так же отчаянно, только ему повезло куда больше, потому что там взаимно, на все сто взаимно. Это он понял ещё когда бездушные запонки приволок в качестве подарка, познакомившись тогда с новоиспеченной парой. Понял, принял, и отпустил. Сейчас же готов был делать всё, чтобы у этих ребят всё получилось, чтобы наконец-то вздохнуть полной грудью, отрывая с мясом человека, счастье которого однозначно принесет счастье и Сокджину. Даже если это счастье никогда не будет вызвано им.   *** Чимин выползает из душа, на дрожащих ногах идя к шкафчикам. Сегодня он, кажется, переборщил с тренировками, за что тренер Хван точно не погладит по голове, но эта мышечная боль скорее приятна, как и усталость в теле, приносящая долгожданный покой мыслям.  Идея начать посещать зал пришла внезапно, и старший брат с удовольствием  порекомендовал не только крутое место, но и тренера. Когда-то он и сам пропадал тут после работы, но сейчас, по возвращении в Японию, всё свободное время отдавал Сохи. Чимин смотрел на них и черпал силы в их горе, ругая себя за слабость, ведь перед глазами пример того, что есть вещи куда похуже не взаимной любви.  Тренировки помогали. Изматывая себя на тренажерах Чимин следил за дыханием, диапазоном пульса, за техникой, ведь как оказалось даже угол, под которым находятся локти, имеет значение. Всё это запомнить казалось просто невозможно, а от постоянных поправок тренера пылали уши. Но совсем скоро осанка выровнялась, а техника дошла до автомата, на радость как господину Хвану, так и самому Чимину.  Вот и сейчас не думалось о Юнги, о его грустных, но таких красивых глазах. Думалось о том, чтобы натянуть вещи, на влажное тело и по возможности легкой трусцой добраться до дома. Там Сохи уже приготовила ужин, специально для начинающего спортсмена, всецело поддержав этот его порыв. Маленькая, хрупкая Сохи, что оказалась невероятно сильной, продолжая трепетно любить Намджуна, заботясь о нём и его брате.  Было заметно, что каждый прожитый день после трагедии причиняет ей боль, но она изо всех сил старалась воспрять духом, поднимая не только себя, но и своих близких. Чимин искренне любил её, считая, что брату очень повезло с женой.  Натянув на себя одежду Чимин вышел обратно в зал, спустился на ресепшен, вежливо прощаясь и уже на улице к нему смущаясь подошла девушка, что как он успел заметить, занималась в одно время с ним, только по другой программе.  — Здравствуйте, — коротко поклонилась она и замерла. Чимин поздоровался в ответ, останавливаясь в ожидании. — Я заметила, что вы никогда не уезжаете на авто и подумала, что возможно вы были бы не против, подвези я вас, — она говорила с запинками, явно смущаясь, так тихо, что приходилось прилагать усилия, чтобы расслышать, что она говорит.   — Ох, спасибо большое за предложение, но я живу тут недалеко! — как можно мягче ответил Чимин. Повисло неловкое молчание, девушка мяла пальцами край тонкой кофточки, кивнув на услышанное и подняла взгляд. Там плескался неподдельный интерес, симпатия и волнение, а ещё, совсем очевидно – надежда. — Ещё раз спасибо, я... — Чимин растерянно повел руками в сторону — Наверное пойду. Хорошего вечера!  Он уходил не оборачиваясь, надеясь, что не ранил и не задел своим отказом. С недавнего времени внутри очень откликались чужие эмоции, и быть причиной чужого расстройства очень не хотелось, как не хотелось никому давать ложных надежд.  Пока Чимин не сможет задавить в себе растущее вопреки всему чувство внутри, он просто не имеет права давать кому-то шанс. Это было бы подло с его стороны, использовать кого-то как щит, как запасной вариант, как что-то, что можно будет окрестить экспериментом. Люди должны начинать любые отношения тогда, когда всё внутри к этому готово. Когда голова и сердце свободны от других, чтобы никто стал расходным материалом.  *** Чонгук пытается отдышаться, тыкается носом, как слепой котенок в шею Тэхена, дышит им, сипит и подрагивает, но ласковые руки обнимают в ответ, а томный поцелуй теряется где-то в волосах. — Ты в порядке? — нежное и такое родное. — Определенно да! – хрипит. — Но не думай, что это всё! Ясно тебе? — прикусывает тонкую кожу на шее и проводит по ней же языком.   Тэхен умирает и воскресает, в тесной студии, потеряв счет времени. Они ожидаемо провалились по всем фронтам, не желая в этот раз томить друг друга пятью свиданиями. После прогулки на пляже прошла неделя и этого хватило, чтобы сойти с ума. И прямо сейчас они влажные от пота, липкие, но счастливые, нежатся в объятиях друг друга. Это всё ещё ощущается чем-то странным, незаслуженным, и Ким всеми силами травит эти мысли, стараясь жить здесь и сейчас, наслаждаясь каждым моментом, но то и дело накатывает страх всё разрушить. Вновь.  Словно почувствовав, Чонгук приподнимается на локтях, смотрит в лицо напротив, чуть нахмурив брови.  — Всё хорошо?  — Да. Почему ты спрашиваешь? — Потому что прям вижу, как у тебя в голове опять тараканы хороводы водят. И это весной! Какой моветон! — шутит, но глаза остаются серьезными.  — Может это карнавал? — отшучивается в ответ, но тушуется. — Мне страшно, Чонгук. Страшно оступиться, сделать тебе больно, наломать дров. Из-за этого я не могу никак расслабиться, всё думаю, думаю, думаю. Контролирую каждое слово.  — Я думал мы уже обсудили это с тобой, разве нет? — складка на лбу становится глубже. — Тэхен, поговори со мной?  — Я не знаю, что сказать? — уязвимо. — Говори мне всё, что крутится в твоей голове? Ну же, ТэТэ, это же я, — купает в нежности одним только взглядом, показывая всем своим видом, что готов слушать. — Мне кажется, я не умею любить, — мрачно изрекает и завозившись садится на разворошенной кровати, подтянув к себе ноги и обняв их руками. — Не умею и никогда не научусь.  Чонгук садится тоже, кряхтит от неприятных ощущений, но отмахивается от них, ставя во главе всего этот разговор. Неуклюже пересаживается за спину, обнимает, кладет голову на спину, давая понять, что защитит и спрячет. И оставляет невесомый поцелуй, как побуждение к разговору.  — Мне кажется, что всё, что я сейчас скажу будет звучать так, словно я оправдываюсь, — запинается. — Но это не так!  — Не будет. Да и если бы ты правда захотел оправдаться, то почему нет? Ты имеешь на это право, хоть я и сказал тебе, что простил. Ну? — гладит одними губами по коже покрытой испариной, нежит, располагает.  — Потому что то, как я поступил — мерзко. И оправдывать такое нельзя, — мотает головой.  — Знаешь, почему моя страсть именно лошади? — вдруг спрашивает и кожей ощущает отрицательный ответ. — Потому что они не умеют лгать, Гиацинт. Лошадь не будет радостно ржать при виде тебя, а потом бежать к другому владельцу, потому что там корм вкуснее. Они искренние, Гиацинт. Пожалуй,самые искренние животные, вопреки тому, что для всех более привычно считать таковыми собак. — он молчит некоторое время, что-то перебирая в свое голове. — Когда ты седлаешь коня, вы с ним становитесь партнерами. Единым организмом, где действие одного напрямую зависит от действия другого. Скакун может почувствовать даже твой пульс, и, если тебе страшно, это передастся и ему. Полное слияние и доверие. Не только жизнь наездника зависит от коня, но и наоборот. Тот, кого ты приручил, в случае травмы или опасной ситуации скорее пожертвует собой, стараясь тебя спасти. Однажды, когда я только смог выкупить себе в коллекцию Жемчуга, мы тогда ещё только начинали притирку, что, конечно, ему не понравилось. Но меня охватил азарт, казалось, что это как сложный уровень в игре, поэтому изменив привычному маршруту я погнал его через чащу леса, чтобы посмотреть, как он ведёт себя, когда не на открытой местности.  Я поздно заметил небольшую речку, просто не успел вовремя натянуть поводья. И Жемчуг оступился. Поскользнулся на мокрых камнях и начал валиться вперед. Я с ужасом думал, что упаду под него, но он принял удар на себя, падая на колени, всем крупом группируясь так, чтобы удержать меня в седле и не дать упасть.  Обратно мы добирались около двух часов, но он не показывал, как ему больно, лишь виновато трусил рядом, опустив голову. И когда после осмотра и должного лечения он полностью поправился, то просто не дал мне больше его оседлать. Словно наказывал себя за этот поступок. Понимаешь? — Чонгук понимал, кивал, целовал мягко, чуть крепче сжимая в объятиях.  — У людей не так. Всё, что я видел, это то, что тобой рано или поздно пренебрегут, будь ты хоть тысячу раз хорошим. И, видимо, это всё сыграло плохую шутку, потому что я решил, что должен поступить как Жемчуг. Оградить тебя от себя, чтобы не уронить. Я же знал, видел, понимал, как душу тебя своей ревностью, но ничего не мог поделать. В какой-то момент как рубильник в голове щелкал, и меня несло.  После вечеринки я был настолько потрясен своей реакцией, что даже задумался, нет ли у меня шизофрении? — Голос начал звенеть на гласных, но Чонгук тактично молчал, давая возможность исповедаться. — Задумался, и очень испугался этого. Сбежал, как последний трус, надеясь, что ты и правда перешагнешь и пойдешь.  Там, на вечеринке, на тебе было столько взглядов. Я сидел, и думал, что просто занимаю чужое место. Место, что возле тебя. Смотрел на всю эту толпу и понимал, что лишаю тебя возможности жить обычной студенческой жизнью. Рано или поздно, я был уверен, ты оглянешься по сторонам и поймешь, что достоин лучшего, чем твой вечно ревнующий парень, неуверенный в себе. И решил играть на опережение, — замолкает, дышит тяжело, стараясь взять себя в руки. — Я бы собственными руками задушил этого ёбаного Лухана! — в сердцах выдыхает Чонгук. — Дело не только в нём, — дрожь в голосе такая очевидная. — Меня бросила мама, Гиацинт. Просто ушла, ничего не сказав, а потом... — говорить невыносимо, он всхлипывает, впервые в жизни рассказывая это кому-то. — А потом я узнал, что она родила. Ребенка. Сына. Я видел фото, он такой счастливый. Я знаю, помню, какая мама была. Она... Она... — слёзы душат Тэхена, а Чонгук бережно баюкает в руках, сам едва сдерживая рвущиеся наружу рыдания.  — Она всегда читала мне сказки перед сном и кормила мороженным в парке, а теперь, теперь она покупает мороженное ему, укладывает спать, а я даже голос её забывать начал, всеми силами старался помнить, но стал забывать. Я рос мечтая каждую ночь, что она сейчас зайдет в комнату, сядет на кровать, погладит меня, и всё снова станет хорошо.  Я устроил жуткую истерику отцу, когда он решил переехать, мне всё казалось, что если мы уедем, то мама не сможет нас найти, придет, а нас нет, и просто уйдет, потому что решит, что мы не ждем её! — Тэхена уже колотит, но он продолжает. — Но мы ждали, я ждал! Каждую ночь, я стал спать со светом, чтобы ни за что не пропустить, а отец взял и увёз меня. Я начал ездить на старый адрес, карауля во дворе, пропуская занятия, за что был наказан. Наказан за то, что не терял надежду и продолжал ждать. А потом узнал о её ребенке и понял, что ждал зря. Она и не искала меня. Я ей не нужен! Просто лишний ребенок, побочный эффект неудачного брака. Но я всё равно так её люблю, Чонгук, это невыносимо. Прости. Прости, я... — Тшш, тише, ТэТэ, иди ко мне, ну? — Чонгук разворачивает к себе плачущего навзрыд парня, обнимает, укутывая собой, кусает губу изнутри, чтобы не зареветь самому. — Ты самый прекрасный, ну же, тшш, твоей вины тут нет, даже не думай, слышишь? Я люблю тебя, я не уйду, не откажусь от тебя, не брошу. Ты нужен мне, я рядом, я здесь, чувствуешь? Поплачь, поплачь, пусть всё выйдет.  И Тэхен плачет, долго и выматывающе, сквозь слёзы шепча слова благодарности, а Чонгук продолжает нежно укачивать, целуя в макушку, отчетливо понимая, что со всем этим они не справятся в одиночку.  Потом они наспех принимают душ и много едят, восполняя потраченные калории, чтобы потерять их опять, как только за окнами стемнеет. Сливаются воедино, под шум дождя за окном, внезапно обрушившегося на Сеул. Они занимаются любовью, с особым надрывом, задыхаясь и роняя слёзы удовольствия.  А перед сном Чонгук гладит светлые волосы, разметавшиеся по соседней подушке, и рассказывает сказку. Глупую и сумбурную, потому что выдумывает на ходу, но Тэхен отрубается уже на середине, обнимая крепко, благодаря чему Чонгук больше не чувствует себя бездомным.