Останься

Чжун Ли помнит Аждаху. Аждаха говорил, что чувства отвлекают. Что они затуманивают разум, не позволяют увидеть картину со стороны. Он говорил, что стоит избавиться от надежды – останется ясность и чёткое осознание своего положения. Стоит исключить привязанности – придёт понимание, что в конце концов каждый остаётся в одиночестве. Ирония заключается в том, что это было до того, как они сблизились с Гуй Чжун. До того, как на какое-то время для этих двоих перестало иметь значение что-либо ещё. Как внезапно важные дела отошли на второй план, а чувства одержали верх. И именно Гуй Чжун была той, кто первой вернул себе ясность мышления – потому как научилась находить в любви опору и поддержку. Не позволила эмоциям захлестнуть их с головой и затянуть в трясину. Ничего удивительного, у Гуй Чжун всегда был талант обращать слабости в силу. А ещё она знала, что любовь к другому не должна обрекать на гибель собственные цели и мечты, так что она обратила её в усилитель – и с Аждахой на своей стороне они могли свернуть горы. Аждаха был самым везучим существом Тейвата, потому как прозрел дважды. Первый, когда Чжун Ли вырезал глаза из камня и показал ему мир, и второй, когда Гуй Чжун вдохнула в этот мир смысл. Проблема в том, что если бы пути Властелина Камня и Гуй Чжун разошлись, Аждаха бы плюнул на все контракты и остался рядом с ней. Чжун Ли не любит предполагать худшее, но если бы они объединили силы… Отчего-то он сомневается, что Гидро архонт так легко смог бы заточить его. В камень. Сердце подсказывает, что Гуй Чжун не могла его предать – но иногда чувства, всё же, затуманивают разум. Пока он не видит картину в целом, стоит предполагать любой исход. Чжун Ли во всём ищет баланс. Он не позволяет эмоциям захлестнуть его, но и не блокирует их совсем. Выдерживает некоторую дистанцию, но не видит ничего плохого в том, чтобы целовать Тарталью при встрече и на прощание. Крепко сжимает руки на стройной талии, будто имеет право на то, чтобы владеть им. Но не поддаётся соблазну присвоить себе окончательно, даже когда видит его подгибающиеся коленки, распухшие губы и ошалелый взгляд. Это правила контрактов, правила выживания. Золотая середина. Стоит сдвинуть баланс в угоду собственного эгоизма, и потеряешь контроль. Стоит вычеркнуть из жизни то, что придаёт ей вкус и делает не такой пресной… так какой тогда вообще в ней смысл? И если вдруг выяснится, что там, в Ли Юэ, он больше никому не нужен, так пусть он хотя бы подольше побудет с тем, кто нужен ему. Он встречается с Тартальей. Честно говоря, это немного странно звучит в голове – почти так же странно, как думать о Гуй Чжун в прошедшем времени, когда она вполне себе жива и спокойно правит Ли Юэ. Просто это уже не совсем та Гуй Чжун, которую он помнит – а потому разум не стремится к объединению этих двух образов воедино. Выверты подсознания. Встречаться с Тартальей тоже странно. Потому что это именно встречи – встречи на шумных улицах Фонтейна, прогулки у гор и водопадов, долгие чаепития в ресторанах. Приятное времяпрепровождение. Всего лишь. С Тартальей хочется не встречаться. С Тартальей хочется быть вместе. Но это смещение баланса в угоду собственного эгоизма. Это то, что собьёт с цели их обоих. Всему своё время – и если оно позволит им в конце концов остаться вместе, то так тому и быть. А пока Чжун Ли доволен и тем, что у них есть. У них, помимо чувств и эмоций, плодотворное сотрудничество. Тарталье в силу своей неведомой миссии уже известно множество фактов об истории Фонтейна – и той её части, что касается Моракса, тоже. Да и сам Чжун Ли охотно делится теми фактами, что ему удалось вспомнить. Не всеми, разумеется: он держит при себе информацию, непосредственно затрагивающую его самого. Потому как истинные цели Тартальи ему неизвестны – Чжун Ли знает, что тот ищет Осиала, но причины от него ускользают. Разговоры об истории выгодны им обоим, но слишком много болтать всё равно опасно. В конце концов, эти Цисин кажутся весьма скрытными людьми в том, что касается внешней политики. – Напомни мне, куда мы идём? – спрашивает Чжун Ли во время очередной их встречи. – В старые кварталы. У меня там встреча с информатором, – делится Тарталья. Тарталья без проблем делится с ним деталями, но никогда – важными. – Со шпионом Цисин, ты хотел сказать, – несколько недовольно фыркает Чжун Ли. – Да брось, сяньшэн. Всего минута – и я весь твой. Тарталья явно неверно расценивает его недовольство, но слова проникают под каменную броню и бьют прямо в сердце – ни шанса на спасение от бешено мечущихся образов покорного Тартальи в собственных руках, словно он и впрямь весь его. Старые кварталы – бывший центр Фонтейна, но он сместился, когда город захлестнуло очередным наводнением. Чжун Ли никогда не перестанет удивлять тот факт, что люди продолжают поклоняться архонту, чья стихия раз за разом уничтожает то, что они создают. Архонты помимо разрушений должны приносить хотя бы минимальную защиту, но в случае с Осиалом это, похоже, не работает. В этой части города теперь прочно обосновались торговцы – их крики и зазывания то и дело прерываются шумом бьющихся о каменные борты каналов волн. Погода нынче нестабильная – того и гляди, пойдёт очередной ливень. Фонтейн наполовину солнечный, наполовину дождливый. Тоже, своего рода, баланс. Тарталья ведёт дальше в ряды узких улиц, туда, где процветает чёрный рынок, а карманники встречаются в два раза чаще. Он не соврал, наоборот, преувеличил – встреча с информатором занимает секунды три. Ровно столько, сколько необходимо, чтобы опустить смятый конверт Тарталье в карман и скрыться в переулке. Чжун Ли делает вид, что не заметил, и какое-то время они всё ещё блуждают среди поросших от сильной влажности мхом домов без определённой цели. А на обратном пути они совершенно случайно сталкиваются со страхами Чжун Ли. Страхи принимают необычную форму. Небольшой магазинчик – никаких вывесок, просто обшарпанное крыльцо, выходящее на улицу, и распахнутая дверь. Чжун Ли понятия не имеет, почему Тарталью потянуло туда – по всей видимости, у него просто талант к поиску чего-то необычного. Фонтейн считают городом романтики, вот только за дверью апогей даже не эротизма, но пошлости – разнообразные товары интимного характера расставлены по полкам без какого-либо порядка, отчего возникает несколько неприятное впечатление. Впрочем, Тарталья, похоже, в восторге – а потому Чжун Ли не спешит увести его прочь, позволяя рассматривать товары. Члены. – О, Чжун Ли, – Тарталья хватает его за руку. – Давай купим нам что-нибудь? Вопрос ставит в тупик, оставляет в обескураженном состоянии – они всего пару недель как встречаются, и дело даже близко не подошло к чему-то более интимному, чем поцелуи. Но Тарталья без стеснения заводит этот разговор. Неправильно, не с той ноты, в нетипичных обстоятельствах, но Чжун Ли всё равно ничего не остаётся, кроме как склониться к его уху и прошептать, почти касаясь губами: – Сомневаюсь, что ты останешься неудовлетворённым и без всего этого. Здесь полумрак, но Тарталья точно краснеет, отступая на полшага – Чжун Ли уверен, что если бы в этот момент продавец не появился из подсобки, Тарталья бы сам потянул его на выход. Пожилой мужчина в на удивление опрятном костюме совершенно не вписывается в это место. Но язык у него подвешен – он быстро завладевает вниманием Тартальи. Чжун Ли не слушает, позволяя взгляду бесцельно блуждать по прилавкам столь необычного магазина. Он почти уверен, что видит за стойкой прайс-лист с какими-то услугами (точно ли за дверью подсобка?), но нечто в углу привлекает его внимание. Он не любит воду – иронично, что именно обладатель Гидро Глаза Бога так сильно запал ему в душу. То, что он видит на прилавке, много хуже простой воды. Омерзительней. Это всё ещё вода, только она принимает определённую форму и будто становится в разы материальней. А ещё почти что живой – её отростки извиваются, изгибаются, напоминая что-то знакомое, столь же… Мерзкое. Это всё, что Властелин Камня может сказать об этом создании – оно противное, липкое и склизкое, и тот факт, что оно совсем небольшое, никак не влияет на суть. Оно мерзкое. Будь оно одно, будь их хотя бы несколько, проблем бы не возникло. Но их много. Чудовищно много – Чжун Ли знает, что они не принадлежат Осиалу, но тот управляет приливами и вполне способен на месть тому, кто изгнал его с этих территорий. Направить этих существ к берегам архонта Камня – затея вполне в его духе. Чжун Ли ощущает на коже их слизь, чувствует отвращение от их внешнего вида, от запаха. Он впервые чувствует себя на грани срыва – против подобных тварей не работают его методы ведения сражений, их нельзя ни разрезать ни копьём, ни раздробить камнем. Их конечности отрастут вновь, они выскользнут, и все усилия окажутся напрасными. Когда он запирает последнее существо в каменной клетке, облегчение затапливает волной, но глубокая тревога остаётся с ним. Хуже всего то, что это лишь первая волна. Он давно знает Осиала – тот поднимет из морских глубин ещё и ещё, пока Чжун Ли не сдастся и не придёт к нему просить пощады. Властелин Камня не умеет просить пощады, но он прекрасно умеет уничтожать угрозы. Он не будет ждать – придёт к Осиалу сразу. Разберётся. Поставит на место. – Ух ты, а это что? – вырывает Чжун Ли из глубин памяти голос Тартальи. Он чувствует, как руки обвивают его со спины – ощущение вовсе не похоже на мерзкие прикосновения из воспоминаний, оно крепкое, тёплое и родное. Да и извивающиеся на прилавке Гидро щупальца не слишком напоминают тех тварей – отдалённые ассоциации, не более. – У вас хороший вкус, господин, – важно отвечает продавец. – По легенде, этот артефакт – дар нашего архонта народу. Он обучил людей, владеющих стихией Гидро, заклинать воду и придавать разнообразные формы. Их весьма непросто изготовить, и этот экземпляр обойдётся вам всего лишь… – Не интересует, – сухо произносит Чжун Ли и уводит Тарталью прочь. Выходит, вот чем Осиал подкупил человеческую верность. Он не предоставил людям защиту, зато подарил им опасные удовольствия. Чжун Ли без сомнения верит: такие шутки вполне в духе Осиала. Что ж, спокойному веку – иные ценности.

***

Тарталья топчется на одном месте в поисках Гидро архонта, и от этого его мучает лёгкое чувство вины. С другой стороны, ему никто не ставил временных рамок, и, в теории, у него нет никаких причин спешить. Тарталья топчется на одном месте в отношениях с Чжун Ли, и отчего-то мысли начинают все чаще витать вокруг этого факта, раздражая и заставляя нетерпеливо желать большего. Чувство вины усиливается и пробирается под кожу невнятной тревогой. Ощущение, будто он упускает что-то важное, тоже всё никак не отпускает. Впрочем, пока Тарталье удаётся успешно это игнорировать. Они сдвигаются с мёртвой точки, когда на обратном пути из кварталов старого города ливень застаёт их врасплох. В Фонтейне его часто преследует ощущение надвигающейся непогоды, но оно может витать в воздухе клубящимися серыми тучами часами напролёт, а иногда даже несколько суток кряду. Тарталья уже никогда не ждёт бури и шторма – они могут хлынуть внезапно, даже когда небо совсем ясное. Или, напротив, тучи так же внезапно отступят, а сквозь них проступит солнце, освещая яркими лучами улицы и окрашивая каналы радужными проблесками отражённого света. В этот раз угрюмые тучи не отступают, но дождь всё равно застаёт их врасплох, накрывая стеной. Порывы пронизывающего ветра слишком сильны и не позволяют раскрыть зонт, капли яростно барабанят по крышам, стекаясь в огромные лужи под ногами. Тарталья то и дело ёжится от холода, потому как его одежда уже почти что вымокла насквозь, а Чжун Ли хоть и выглядит всё так же статно и невозмутимо, как обычно, но с подола его плаща потоком стекает вода, и на кусочке выглядывающей из-под воротника кожи собрались мурашки. Тарталья следует за ним шаг в шаг и сверлит взглядом его затылок – а самому так и хочется прикоснуться к шее, провести пальцами, разгладить эти мурашки. Чжун Ли сворачивает в проулок, а невысокая волна выплескивается из проходящего рядом с тротуаром канала, брызгами накрывая их ноги по щиколотку. Тарталья неловко поскальзывается прямо в своей стихии, не ощущая с ней никакого родства в этот момент, и сердце на мгновение ухает в пятки – но Чжун Ли успевает обернуться и подхватить его. Руки крепко обвиваются вокруг тела, и Тарталья подсознательно ощущает какую-то защищённость, будто Чжун Ли становится его точкой опоры. Причём не только сейчас, но и в целом: весь мир внезапно закручивается вокруг него, потому как он – единственное стабильное и неизменное во всей динамически меняющейся вселенной. Рука Чжун Ли прижимает к себе за талию, а его губы склоняются к уху и шепчут, едва перебивая звуки дождя: – Потерпи немного, почти добрались. Тарталью кидает то в жар, то в холод – он совсем перестаёт следить за обстановкой и только сейчас понимает, что они идут явно не к нему домой. Всё правильно, им гораздо ближе до комнаты, которую снимает Чжун Ли – ведь Тарталья живёт на другом конце города, а стихия разбушевалась так сильно, что он попросту не доберётся туда в одиночку. Близость прижимающегося сбоку тела – будто долгожданная награда, Тарталья изо всех сил цепляется за его плащ, не в силах отпустить. Вокруг слишком холодно, но прикасаться к Чжун Ли слишком жарко. И где-то на подкорке растёт уверенность в том, что если они не переспят сегодня – не переспят совсем. Тарталья почти не замечает, как они поднимаются по крыльцу, как Чжун Ли отпирает ключом входную дверь, как они поднимаются по скрипучей лестнице и проходят мимо рядов совершенно одинаковых комнат, пока не добираются до той, где проживает Чжун Ли. Приходится отпустить его на целое мгновение, пока он пропускает Тарталью вперёд. А затем, как только дверь оказывается заперта на ключ, шагнуть к нему и развернуть на себя, чтобы прижаться вплотную, несмотря на стекающую ручьём с волос и одежды воду. Украсть поцелуй прямо на пороге, чувственный и медленный, – будто божественное благословение. Хочется ещё сильнее вцепиться в плечи Чжун Ли и одновременно с тем растечься лужицей у его ног – вдобавок к той, что уже скопилась на полу. Вместо этого Тарталья прикусывает его нижнюю губу, а руками пытается заползти под слои облепившей тело Чжун Ли одежды. Разумеется, его руки перехватывают и сжимают в своих, не позволяя прикоснуться к голой коже. – Тарталья, ты мокрый, – выдыхает Чжун Ли прямо в губы. Как двусмысленно. Расстояние – всего ничего, дыхание перемешивается. Тарталье приходится приложить все усилия, чтобы удержаться от нового поцелуя и ответить: – Как будто ты – нет. В голосе – насмешка, бёдра словно сами собой толкаются вперед в явном поддразнивании. Чжун Ли его не удержит – не сегодня. Сегодня Тарталья добьётся своего. – Ты замёрзнешь, – неуверенно говорит Чжун Ли, а хватка на запястьях усиливается – Тарталья понимает, им обоим сложно удержаться. Сложно следовать голосу разума. И если Чжун Ли, возможно, ещё пытается, то Тарталья – точно нет. – Замёрзну, если не разденусь, – соглашается он, наконец вырываясь из хватки и отступая на шаг назад. Только для того, чтобы начать медленно стягивать с себя одежду – скинуть промокший насквозь пиджак, падающий на пол с глухим стуком. Оттянуть воротник рубашки, обнажая ключицы. Коснуться верхней пуговицы рукой, обвести её пальцем по контуру прежде, чем расстегнуть. И увидеть, как жадно смотрит на него Чжун Ли. Если это не победа, то что же? К счастью, в доме тепло – кто-то позаботился об отоплении, и по батареям безостановочно бежит горячая вода, делая воздух в комнате почти раскалённым. Или это просто Тарталье так горячо под прожигающим взглядом? Рубашка падает на пол, и Тарталья ёжится от прохлады, пронёсшейся по коже лёгким дуновением ветерка. В этом есть что-то извращённо-неправильное – ставить своё желание превыше всего остального. Не задумываться о том, что неплохо бы согреться: залезть в тёплый душ или попросту закутаться в одеяло. Чжун Ли тоже молчит. В его характере было бы читать нотации, пытаться образумить, но ничего этого нет – он просто стоит и молчит. Тарталья расценивает это как хороший знак. Подходит ближе, подрагивающими пальцами принимается расстёгивать и слой за слоем снимать одежду и с Чжун Ли тоже. И, может быть, из них двоих лишь Тарталья слишком много чего надумывает и смутно ощущает происходящее как нечто неправильное. Потому что Чжун Ли, наконец, перестаёт колебаться. Тянется к своему галстуку, ослабляя узел и стягивая его через голову. Помогает расстегнуть рубашку, мимолётом проводя пальцами по тыльной стороне ладони Тартальи, посылая искры по коже. Движения Чжун Ли не в пример уверенней – он быстро расправляется с пуговицами, сбрасывает ткань на пол, к уже образовавшейся бесформенной куче одежды. Тянется к поясу брюк Тартальи, утыкаясь носом в его шею. За окном барабанит ледяной дождь, но в комнате становится будто ещё жарче. Они наскоро стягивают друг с друга штаны – Чжун Ли без какого-либо стеснения, а вот Тарталья отчего-то краснеет и на мгновение стыдливо отводит взгляд. И резко себя одёргивает: это же всё его инициатива, не время смущаться, когда желаемое так близко. Расправляет плечи и подталкивает Чжун Ли к кровати, усаживается к нему на колени, впиваясь поцелуем. Чувствуя безоговорочную победу – поймал! После стольких недель беспокойного ожидания, наконец, Тарталья его поймал! Изнутри рвётся что-то яростное и неудержимое, заставляя впиваться укусами в губы Чжун Ли и проталкивать язык сквозь призывно разомкнувшиеся зубы. Все связные мысли постепенно покидают голову, обнажая инстинкты, дикие, почти первобытные. Тарталья так долго сдерживал собственный хаос внутри, что теперь он ревёт от голода – слишком сильно хочется всего Чжун Ли. Укусить, поглотить, прижаться ближе и застонать в его руках, крепко обхвативших бёдра. Чжун Ли куда более терпелив. Не спешит и будто стремится распробовать. Позволяет Тарталье кусаться, но стоит тому на секунду отстраниться, перехватывает инициативу, целуя медленно и с упоением. Наклоняется к шее, сперва нежно и мягко прикасаясь губами, заставляя Тарталью запрокинуть голову. Но с каждым поцелуем всё сильнее впивается в кожу, оставляя свои следы. Свои метки. Тарталья не успевает понять, как он оказывается на спине под обжигающе-горячим телом Чжун Ли. Проскальзывает мысль, что оказаться в кольце его рук – словно попасть в ловушку. Желанную ловушку. Тарталья думал, что это он поймал Чжун Ли, но заблуждался: всё вышло ровно наоборот – это Чжун Ли поймал Тарталью. И это ощущается так до невозможности правильно. Тарталья просто позволяет чувствам захлестнуть его. Следует искренним желаниям. Чжун Ли стягивает с него бельё, а он в отместку стаскивает резинку с ещё влажных волос, чтобы те рассыпались по чужим плечам и кончиками коснулись его груди. Это немного щекотно, немного мокро и невероятно интимно – Тарталья впервые видит его волосы в беспорядке. И почему-то на фоне такой близости даже скользнувшая между бёдер рука не кажется чем-то слишком: Тарталья спокойно позволяет Чжун Ли касаться там, где ещё никто к нему не прикасался. Раздвигает бёдра и с еле слышным разочарованием стонет, когда тот тянется к тумбочке за маслом. Тарталья узнаёт запах – шелковица, напоминание о доме. Но дом сейчас не столь важен, он и без того чувствует себя на своём месте здесь, с Чжун Ли. Он весь превращается в оголённый нерв, когда Чжун Ли его растягивает. И совершенно не имеет значения, почему пальцы внутри него заставляют так сильно дрожать, пока можно обнимать Чжун Ли, прижиматься всё крепче. Пока можно выпускать своих демонов наружу и кусать подставленную шею, а в следующее мгновение запрокидывать голову от растекающегося под кожей удовольствия. Чжун Ли убирает пальцы, и какое-то время Тарталья просто судорожно дышит, пытаясь найти точку опоры в урагане эмоций. Он находит только Чжун Ли, и это гораздо лучше – смотреть ему в глаза и видеть в них одновременно и столь необходимую поддержку, и собственное разрушение. Тарталья чувствует головку его члена у себя между ног, но тот не спешит с проникновением, невесомо оглаживает бёдра и целует в изгиб шеи. Хочется хныкать – и Тарталья всхлипывает, неспособный сдержаться, потому что с Чжун Ли вообще невозможно сдерживаться. С Чжун Ли хочется быть собой, со всей своей внутренней бездной. Наивно кажется, чтобы он сможет принять Тарталью такого – порой жестокого, но любящего. Приносящего бедствия, но уважающего правила. Опасного для многих, но невинного в руках Чжун Ли. – Ну же... – тихо просит Тарталья, когда без него внутри становится совсем невыносимо. – Чжун Ли, я… Мысли никак не могут оформиться в слова, но Чжун Ли не надо умолять – Тарталье становится интересно, а что, если бы было нужно? Как долго ему бы пришлось упрашивать? – Чжун Ли входит в него медленно, но неотвратимо. Старается не причинить боль, но крепко сжимает руки на талии, чтобы Тарталья не мог сдвинуться ни на дюйм. И, когда Чжун Ли замирает в конце движения, оставляя возможность привыкнуть, в Тарталье внезапно просыпается интерес. Азарт. Он уже делал так раньше, наедине с собой, в мечтах о ком-то – о Чжун Ли. Но никогда не пробовал с другими – ну, не таким способом. Глаз Бога недалеко, валяется вместе с кучей одежды, и сила легко откликается, бежит по кончикам пальцев, когда он касается живота Чжун Ли. – Что это? – спрашивает тот, слегка хмурясь, когда на коже голубоватым свечением загорается метка. Тарталья не отвечает, подносит руку к себе и оставляет на коже точно такую же. Символы вспыхивают на долю секунды и резонируют друг с другом, а тело прошибает импульс удовольствия. Тарталья запрокидывает голову, резко втягивая воздух, и ловит сдавленный стон Чжун Ли на своей шее. Можно воспользоваться моментом, когда его руки ослабели. Перевернуть их и усесться сверху – так, чтобы была возможность контролировать движения. Но Тарталья этого не делает – посылает сквозь метки ещё один импульс, и возбуждение огнём раскаляется в животе, а Чжун Ли пробирающе до дрожи рычит и впивается руками сильней, наконец начиная движения. Тарталья будто разбудил дракона, спровоцировал что-то не менее древнее, чем живущая в нём самом тьма. Каждый толчок в такт со вспышками метки заставляет терять рассудок, стонать, скулить, захлёбываться в эмоциях. Это хорошо, слишком, невыносимо хорошо. Каждый миг – блаженство. Тарталья ошибался. Он думал, что победил – а затем оказалось, что ему вообще не нужно было бороться. Потому как секс – не сражение. Здесь нет победителей и проигравших, только чистое удовольствие. Вода собирается в ладони словно сама по себе. Тарталья катает её между пальцами, заглядывает Чжун Ли в глаза прежде, чем коснуться его груди. Чжун Ли на миг замирает, зрачки слегка расширяются – Тарталья видел этот взгляд в магазинчике. Он давно догадывается про нелюбовь Чжун Ли к воде, чувствует, что с этим связано что-то личное, неприятное. Тарталья готов убрать стихию по первому требованию, но в нём живёт бездна, а бездне нравится чувствовать мимолётную власть над Чжун Ли: она упивается ошеломлённым выражением лица, урчит от того, как близко стихия подобралась к его сердцу. Оно совсем рядом, в груди, всего лишь за кожей и рёбрами, стоит только… Тарталье хочется иного: хочется дарить приятные ощущения, доказывать, что вода в его руках не несёт Чжун Ли опасности. Хочется, чтобы своя стихия ассоциировалась у него с наслаждением, так что Тарталья ведёт пальцами по разгорячённой коже, а холодные струи воды тянутся за ними, скользят вслед за движением руки от груди к животу. Наверное, они непривычно и как-то инородно ощущаются на коже: дразнят и щекочут, создают контраст температур. А потом Тарталья всей поверхностью ладони касается метки, вливая в неё силу и прошибая их обоих током насквозь до собственного вскрика, отчаянного рычания Чжун Ли и звёзд в глазах на двоих. И тогда Чжун Ли срывается снова. В конце концов, когда темп ускоряется до невозможности, а ритм стихийных импульсов энергии стучит с сердцами в унисон, оргазм волной прошибает их тела – столь сильно, что чудится, будто им суждено быть вместе во всех жизнях и во всех мирах. Тарталья остаётся у Чжун Ли и пару часов дремлет в его объятиях. Это много лучше, чем спать одному, но эйфория отступает, чувство единения проходит, а вместо этого тупой тягучей болью начинает грызть вина. За то, что он ставит личное в приоритет. За то, что путает божественное и совершенное – и вместо того, чтобы направить все усилия на поиск гнозиса для своего архонта, он эгоистично проводит время с Чжун Ли, который никак не связан с его миссией. Дождь безостановочно льёт за окном, но Тарталья не может остаться. Ему надо прийти в себя. Проветрить голову. Очнуться от иллюзий. Гуй Чжун должна быть важнее. Осиал должен быть найден. Тарталья повторяет себе это как мантру, неслышно выбираясь из постели и одалживая у Чжун Ли из шкафа сухую одежду прежде, чем выскользнуть в окно. Дождь, и вправду, отрезвляет: разбегающиеся мысли свиваются в единую нить. Ли Юэ и Цисин учат, что порядки и договорённости должны быть соблюдены. Контракты нерушимы. Тарталье всегда нравились эти идеи, потому что они дисциплинируют, сдерживают собственную бездну в рамках – он и представить не может, каково бы ему было, если бы он не умел призывать своих внутренних демонов к порядку. Но он научился их контролировать – Цисин научили его их контролировать – и, даже если порой было совсем непросто, Тарталья благодарен им за всё то, что они для него сделали. Это правильно – уйти сейчас и сосредоточиться на миссии. Это контракт с Цисин, договорённость с самим собой, да даже банальная логика – эмоциональная привязанность в текущей ситуации принесёт только вред и ему, и Гуй Чжун. Это правильно – уйти сейчас, но почему-то хаос внутри него, убаюканный объятиями с Чжун Ли, вновь голодно орёт и рвётся наружу. Завтра стоит выпустить его на свободу, дать вволю наиграться с врагами где-нибудь в горах, подальше от людей, где его никто не увидит. Где Чжун Ли его не увидит. Тарталья давно знает, что делать со своей ненормальной тягой к разрушениям, но, признаться честно, он понятия не имеет, как поступать с собственными чувствами.