А мне нравится

      Когда они не спеша, наслаждаясь простыми, но такими родными пейзажами — полями с пожухлой травой, покосившимися заборами и тропками, петляющими меж редких деревьев — мастерски описанными Сюэ Яном (где он только набрался этих витиеватых словечек?), они добрались до окраины города И и вышли на полянку, поросшую высокой травой…где Сюэ Ян без церемоний плюхнулся прямо на землю рядом с кустом сирени, отодвинув валявшуюся там куклу. О сохранности одежды он явно не беспокоился.       Синчэнь нерешительно переступил с ноги на ногу. — Что, брезгуешь запачкать свои белоснежные одеяния, даочжан? — Сюэ Ян растянул слова, вкладывая в них максимум ехидства.       Щёки даочжана слегка порозовели.       — Да нет, просто…       — Ну и чего тогда застыл? — Сюэ Ян схватил его за рукав и резко потянул вниз. Не ожидавший такого подвоха Сяо Синчэнь рухнул рядом, тут же принимаясь на ощупь расправлять складки на ханьфу и устраиваясь в удобную для него позу лотоса.       — Мой друг, — Синчэнь проигнорировал бормотание Сюэ Яна: «Твой, твой…» — Это невежливо.       — Ага, знаю. Иначе бы так не сделал, — Сюэ Ян закинул руки за голову и уставился в ночное небо. Трава неприятно колола бока, щиколотку (почему-то только правую), руки и шею. Особенно длинные травинки умудрялись даже лицо царапать.       — Ты неисправим, — с легкой улыбкой произнес даос, прислушиваясь к окружающим звукам: стрекотание сверчков, шелест листвы кустарника, доносившиеся из города голоса и тихое, спокойное дыхание его друга. Все это будто настраивало на размышления.       Сяо Синчэнь знал языкастого незнакомца чуть больше года. Год — это много или мало? Он прекрасно понимал, что друг что-то скрывает. Тот никогда не называл своего настоящего имени и вообще не особо распространялся о себе. Кто-то мог бы возразить: «Да ему только дай повод поболтать!». И это было правдой, но вот в чем загвоздка: Сюэ Ян охотно рассказывал о своем детстве, любимой еде, цвете, погоде и даже о позе, в которой любит спать на дереве, говорил о людях в городе, иногда общими фразами упоминал подростковые годы, но никогда не касался времени до их встречи. Сяо Синчэнь не настаивал, не пытался вытянуть из него правду. Он понимал, что милый друг не расскажет.       Но любопытство… Даос всегда боролся с ним, как с назойливой мухой. Ему было интересно всё: от устройства телеги до мыслей в голове нищего. Именно любопытство, помноженное на желание помогать, и спустило его с горы. Конечно, это была не единственная причина, но одна из самых важных.       Вот и сейчас ему безумно хотелось узнать, что скрывает его друг, но это было бы предательством.       Милый друг явно не был небожителем во плоти. Он не чурался лжи и, судя по всему, угроз. По крайней мере, торговцы в городе И начинали ему угождать мгновенно, стоило босяку появиться рядом.       — Так что просто? — лениво протянул Сюэ Ян, закинув ногу на ногу. Трава наконец оставила в покое его правую щиколотку, но переключилась на левую. Поерзав немного, он все-таки нашел удобное положение для ног.       — М-м? — даос слегка наклонил голову.       — Ты сказал: «Нет, просто…», — Сюэ Ян выделил чужие слова. — Когда я спросил, почему ты не садишься.       — А, — кивнул своим мыслям Сяо Синчэнь. — Просто нужно к семье Моу сходить.       — Может, завтра? — протянул Сюэ Ян. — Уже поздно, — он демонстративно зевнул и потянулся.       Перед глазами было небо. Бесконечное, далекое, непостижимое и пустынное. Ни единой звездочки. Тьма, в центре которой одинокая луна, едва прикрытая тучами, отсвечивала багрянцем. Вскоре и она скрылась за темными облаками. Глядя на такое небо, хотелось забыть обо всем на свете: о даочжане, сидящем рядом, о колючей траве и о том, как много он врет, вернее, недоговаривает. Голова заболела от таких мыслей, а настроение испортилось. Решив отвлечься, Сюэ Ян снова задумался о небе.       «Будет дождь», — промелькнуло в голове. Сначала безразлично, поэтому он даже не пошевелился. Ему вдруг захотелось просто полежать в тишине и покое. Где-то в глубине души он даже желал, чтобы начался ливень. Почему? Непонятно. Сюэ Ян на мгновение забылся, но его вырвал из мыслей тихий шорох — Синчэнь что-то искал в рукавах ханьфу.       И тут — шлеп! — ледяная капля упала прямо на щеку. Сюэ Ян усмехнулся: он же говорил! Вдалеке глухо заворчал гром, заставив землю под ними едва заметно дрогнуть.       На улице в городе И осталось не больше десятка человек. Остальные, предчувствуя непогоду, разбежались по домам. Становилось все тише и тише. Сюэ Ян прикрыл глаза, наслаждаясь умиротворением и позволяя мыслям свободно течь в голове.

***

      Даочжан был красив. Это Сюэ Ян понял еще при первой встрече, не самой удачной, если честно. Сюэ Ян помнил его глаза. Они отличались от всех остальных, непонятно чем: то ли добротой, лаской и состраданием, то ли внутренним светом. Казалось, они излучали сияние, даже когда тот сражался или горевал из-за клана Чан или своего ослепшего друга. Кто же знал, что этот святоша решит отдать ему свои глаза?! Свои темно-каштановые, но такие яркие, глаза. Неземные, светлые, но не лишенные человеческой доброты.       Сюэ Ян никогда не думал, что даочжан наивен, он верил, что даже у самого грязного подонка есть шанс на искупление. А у него, у Сюэ Яна, был этот шанс? Или он уже окончательно запятнал себя кровью? — усмехнулся он своим мыслям.       Однажды они с Мелочью разговаривали о его влюбленности в Сяо Синчэня. Мелочь такая доверчивая. Стоит немного хорошо к ней отнестись, и она сразу верит каждому слову. Ему даже не приходилось напрягаться, чтобы ей врать, хотя он надеялся, что она поймет, что он несет чепуху. Зачем он вообще решил так пошутить? Просто так. Он же догадывался, что она мечтает об этом. А так можно вселить надежду, а потом разбить ее. Но не хотелось видеть, как эта мелкая усомнится в нем. Он же для нее, почему-то, стал чуть ли не примером для подражания. Странная она. Размышляет совсем как ребенок. Он не смог разбить её мечту, но и правду не рассказал.       Сюэ Ян абсолютно точно не любил Сяо Синчэня и не был в него влюблен.       Просто с ним… было спокойно. Рядом с Синчэнем он чувствовал уют, словно впервые за долгое время оказался дома. Его сердце, давно превратившееся в камень, иногда подавало признаки жизни, а дышать становилось как-то… легче. Это пугало. Ему не хотелось причинять боль этому святоше, но и открыться — значило разрушить всё.       Раньше было тоскливо, словно солнце давно не светит, а последний огонек света догорел, оставляя весь мир во тьме. Приходилось учиться ориентироваться в этом мраке. Не все это умели, не все справлялись. А спустя долгое время уже и не вспомнишь, каким был мир, залитый солнцем. Даочжан стал для него тем самым лучом света, который больно резал глаза после долгой тьмы, но, ослепнув от него, Сюэ Ян уже не мог вернуться в свой привычный мрак.       Сюэ Ян совершенно точно не любил Сяо Синчэня и не был в него влюблен.       Просто… он сам не знал, что чувствует. Скорее всего, это была привязанность, которая приносила счастье и боль одновременно.       Ледяная капля упала на теплую шею Сюэ Яна, заставляя его вздрогнуть и прервать свои размышления. Ещё одна — на волосы. На ноги и на руки. Даже сквозь ханьфу чувствовалась небольшая тяжесть. Последней каплей для Сюэ Яна и, конечно, не последней для дождя, стало попадание воды в глаз.       Синчэнь, явно ожидавший такого, не шелохнулся, когда раздраженный Сюэ Ян резко поднялся с земли.       — Пошли отсюда, — подхватив под мышку не сопротивляющегося даоса, он поднял его на ноги.       Закатив глаза, когда даочжан принялся медленно ощупывать ткань и отряхивать одежду, Сюэ Ян быстро провел руками по подолу чужого ханьфу, смахивая пыль и сухую траву.       — Дождь начинается, — Сяо Синчэнь так мягко улыбнулся, что Сюэ Яну на мгновение захотелось остаться здесь и промокнуть до нитки, но он отбросил эти глупые мысли.       Они вошли в город, и почти сразу им повстречался старик. Он медленно ковылял по улице, заметно прихрамывая на правую ногу, и крепко сжимал в руке кувшин дешевого вина. «Даже я бы не стал это пить», — подумал Сюэ Ян, оценивая мутную жижу. Несмотря на торчащую из-под жилета рубаху, старик выглядел довольно опрятно, даже богато, по меркам этого захолустья.       Сюэ Ян и даос уже собирались обогнать его, как вдруг услышали мерзкий крик:       — Скотина хромая! Ты в избу собираешься идти, или на улице останешься, гуляка? Может, боги помилуют! — дряхлая старуха выглядывала из двери дома. Её полуслепые глаза не замечали других людей на улице.       — Иду я, — сердито пробурчал старик, а потом чуть ли не выкрикнул: — Карга старая!       Не успела старуха что-либо ответить, как из открытой двери, обогнув её, выбежали двое мальчишек.       — Бесенята, живо домой! — снова завизжала она.       — Ну, ба! — жалобно протянули мальчики.       Дальше их разговор Сюэ Ян и Синчэнь не слышали. Только изредка до них доносились отдельные фразы. Дождь постепенно заглушал и их.       Тяжелая от воды одежда неприятно липла к телу, а мокрые пряди лезли в глаза, отчего Сюэ Яна начинало трясти от злости. Он уже жалел, что вообще когда-то хотел, чтобы начался этот ливень. Синчэнь тоже был хмурым. С ним такое редко случалось, но эта сцена и дождь испортили ему настроение.       Сюэ Ян без стука ворвался в первый попавшийся дом, вызвав недовольное ворчание даоса, который понимал, что до похоронного дома они так быстро не доберутся. Синчэнь все-таки вытащил его из чужого дома, но хозяева уже поняли, что к ним кто-то пришел, после крика Сюэ Яна: «Твою ж мать, даочжан, они точно будут нам рады!».       Парень, ничем не примечательный, открыл входную дверь, которую только что закрыл по просьбе даоса. Вид у него был заспанный — в одной рубахе и штанах. Сначала он испугался, увидев их, но потом узнал и расслабился. На лице появилась улыбка, и он жестом пригласил непрошенный гостей в дом, бормоча извинения за свой вид. Но Чэнмэй выпалил: «Он слепой, а мне похуй, понимаешь?», и парень сразу замолчал. Едва Моу Дан успел разлить чай по пиалам, как в комнату вихрем ворвалась Моу Рэн, молодая и неугомонная. Завидев незнакомцев, она ойкнула, будто наткнулась на привидение, и отскочила к стене. Но, узнав Сяо Синчэня, лицо её озарила радостная улыбка, и она, позабыв о приличиях, кинулась обнимать даоса, благодаря за прошлую помощь.       — Дивный чай! — с искренним восхищением произнёс даос, втягивая носом сложный, горьковатый аромат полыни, чабреца и еще каких-то неуловимых трав.       — Спасибо! Я тут тимьяна немного насобирала, масел наделала. Может, пригодится что? — Моу Рэн наклонилась к Синчэню, и её чёрные как смоль волосы шелковистой волной рассыпались по плечам. Она небрежным жестом откинула их назад. — Тимьяновое от горла отлично помогает! Розмариновое — для заживления ран. Лавандовое — для массажа, расслабляет… только не переборщите, а то кожа покраснеет!       — Спасибо большое, но, боюсь, не пригодится, — осторожно ответил даочжан, чтобы не обидеть девушку.       — Да как же «не пригодится»?! — воскликнула Моу Рэн. — Вы же про девочку рассказывали, про ту, что с вами живёт. И даже приводили. Можжевеловое масло для кожи — просто сказка! Имбирное для желудка незаменимо, и от прыщей, говорят, помогает, и память улучшает! — она тараторила, словно заправский коробейник, вываливающий на прилавок весь свой товар. Сюэ Яна передёрнуло: он терпеть не мог этих назойливых торгашей. — Не думайте, что я за это деньги возьму! — она прижала руку к груди. — За то, что вы для меня сделали, я вам по гроб жизни обязана. Это меньшее, чем я могу отблагодарить, даочжан Сяо.       — Да что вы, что вы… право, неудобно как-то! — смущенно пробормотал даос, чувствуя, как краска заливает его щеки. Моу Рэн была настоящим вихрем энергии. Моу Дан, её муж, который иногда помогал Синчэню на рынке (хотя они редко пересекались), как-то с улыбкой рассказывал, что жена снова чем-то увлеклась. Синчэнь невольно проникся симпатией к этой неугомонной женщине, а когда узнал о её беде, искренне сочувствовал и старался помочь.       — Сейчас мигом принесу вам пару пузырьков, — Рэн вскочила и побежала к шкафчику в дальнем углу. Лёгкое светло-серое платье шуршало при каждом движении, и, несмотря на всеобщее молчание, в комнате не было тихо.       В небольшом шкафчике у стены (рядом со столом, на котором сиротливо догорала свеча, и валялась зачитанная до дыр книга с восковыми пятнами на обложке; вместо закладки — носовой платок, из тех, что берегут «на всякий случай», но никогда не достают) теснились всевозможные баночки и склянки. Внутри — две полки: на нижней стояли пустые склянки, какая-то замысловатая посуда (Чинмэй не знал, как она называется, а Синчэнь не видел, чтобы подсказать) и завёрнутые в бумагу сушёные травы. Свежие, наверняка, сразу шли в дело. На верхней — колбы с разными жидкостями и привязанными бумажками с названиями и датами.       Покопавшись в банках, Моу Рэн извлекла несколько пузырьрьков и, весело шурша юбками, вернулась к гостям. Но не успели они и глазом моргнуть, как она, оставив масла на столе, упорхнула в соседнюю комнату, откуда тут же донеслись приглушённые звуки шуршащей бумаги и скрипучего пера.       Сюэ Ян взял со стола одну из баночек, понюхал — даже сквозь плотную пробку пробивался нежный аромат мяты. Сморщившись, он вернул её на стол. Сюэ Ян уже открыл было рот, чтобы съязвить что-нибудь про травяной отвар, но внезапный раскат грома заставил его замолчать.       — Нам пора, пока совсем не развезло, — сказал Чэнмэй через пару минут.       Не успел никто ответить, как в комнату ворвалась Моу Рэн с исписанным листом бумаги и маленьким тканевым мешочком.       — Тут я написала, что и как использовать, от чего помогает, — она помахала листом. — Девочкам передадите. И себе возьмите, тут кое-что в тройном экземпляре. — Заметив, что Чэнмэй засобирался, она воскликнула: — Уже уходите? Да погодите, сейчас зонт принесу!       С мешочком масел в рукаве даоса и серым зонтом в руках, который Синчэнь пообещал обязательно вернуть, Ян и Синчэнь отправились в похоронный дом, где, едва успев переодеться, завалились спать на жёстких циновках.