Сидеть

      Томас не может уснуть до самого рассвета, после того как мистер, мать его, Данн покидает его квартиру. Ворочается в кровати, сбивает в ком тонкое одеяло, расправляет, укрывается и снова комкает. Да как можно заснуть после такого? Унизительное чувство стыда накрывает с головой. Он так его хотел, так желал, что перешел черту, выставил себя развязной давалкой с улицы красных фонарей. «Я не хочу торопиться. Не дуйся. Не сегодня» — звучит в голове набатом, и от этого болью стягивает виски. — Не хочу торопиться, — зло шипит Том, проливая на себя утренний кофе после того, как ему удалось поспать всего пару часов. — Не дуйся, — фыркает Миллиган себе под нос, когда смотрит на веселящегося на утренней прогулке Сида. У того никаких проблем, никто не отказывал ему присунуть под хвост, не выставлял идиотом. — Не сегодня, ну конечно. Никогда! — восклицает Томас, задумавшись и сжимая в пальцах руль авто. Он решает уехать к родителям в пригород на все выходные, чтобы не дай бог не встретить в чертовом лифте Того. Самого. Человека. Обитель семьи Миллиган встречает его, как и всегда, с распростертыми объятиями. В двухэтажном домике с коричнево-бурой черепичной крышей и кипенно-белым фасадом пахнет уютом, теплом и бесконечной любовью. Только на пороге комнаты, которая служила раньше Томасу спальней, он понимает как устал от бесконечного прокручивания в голове одних и тех же мыслей. Хочется отвлечься, скинуть с себя все произошедшее, как старую кожу, и обновиться. Внизу на кухне хлопочет суетливая мама, наготавливая гору любимых Томасом панкейков, непременно с кусочком сливочного масла сверху на румяной горке. За окном гудит мотором газонокосилка, и отец обходит двор, срезая последнюю зеленую траву перед наступлением осени. Том падает на кровать, которая теперь кажется ему слишком узкой и тесной, и прикрывает глаза. Он думал, что в отчем доме почувствует себя, наконец, в своей тарелке, но ничего не выходит. Дом у него давно в другом месте, в квартире на одиннадцатом этаже. В этой комнате только воспоминания и досадливое чувство ностальгии. Вечером он сидит на веранде заднего двора, развалившись в длинном шезлонге и потягивая остывшее пиво. В банке не меньше половины, а газа уже почти не осталось, настолько долго он её насилует. Отец мешает угли в чёрном, глянцевом барбекю — подарок на юбилей, иногда оглядывается на него. Видимо, решает, нужен ли сыну разговор по душам. Выходит, что нужен, и он, помедлив некоторое время, подходит и опускается в низкое плетеное кресло неподалеку. Молчит. Томас ощущает себя на приеме психолога. Будто лежит на неудобной кушетке, а напротив внимательные карие глаза, такие же, как у него, участливо спрашивают: «Томас Миллиган, что вас беспокоит? Вы хотите об этом поговорить?» — Рассказывай, — коротко и тихо говорит, наконец, отец, делая глоток пива из только что открытой бутылки. — Я думал, мы уже вышли из того возраста, когда я готов битой съездить по роже любому твоему бойфренду. Ориентация Тома для родителей не секрет. Никогда не была таковым, еще со времен средней школы, когда мальчишки наперебой обсуждали, у кого в классе юбка короче, а он заливался краской, видя как парни из футбольной команды задирают майки после победы на очередном матче. Но Томасу все равно приятна такая трепетная забота отца. Дети для родителей всегда остаются детьми, ведь так? — Все в порядке, пап. Правда, — говорит он нехотя и вздыхает. — Просто меня отшили. Только и всего. — И почему же? — удивляется мужчина. — Он натурал или слепой? Томас тихо смеётся, становится немного легче. — Нет, пап, он нормальный такой… гей. Мы сблизились, но он не захотел, — как же неловко это говорить, — не захотел сближаться дальше, — вывернулся Миллиган. — Так и что в этом плохого? — все еще удивляется отец парня. — Когда я ухаживал за твоей матерью, мне понадобилось три месяца ходить за ней хвостом, чтобы получить согласие на свидание. Томас закатывает глаза, он слышал эту историю, если не миллион, то несколько сотен тысяч раз точно. — Я это к тому, — продолжает Миллиган-старший, — что тогда у неё тяжело болела бабушка, и моё внимание ей было просто не нужно. Мы никогда не знаем, что в душе у человека. И для того чтобы узнать, надо просто поговорить. Иногда правду даже приходится выбивать. Это заставляет Тома серьёзно задуматься. Майкл его отшил, получив свою порцию удовольствия, и оставил ни с чем. Последнее расстраивает больше всего, на самом деле. Выходит, Томас обиделся на то, что ему хотя бы не отдрочили в ответ? Как-то слишком приземленно. Почему Данн его отшил? Неизвестно, но Томас и не дал ему объясниться, психанул и выгнал из квартиры, заливаясь своим гневом, как казалось, праведным. Может, послушай он его объяснения, не было бы этих самокопаний. Том не знает, но ему почему-то хочется дать Майклу Данну ещё один маленький шансик. Есть ли вообще что-то плохое в том, чтобы «не торопиться»? Вроде нет. Так чего он тогда накручивает себя который день зря? К утру понедельника Миллиган остывает окончательно. Обида на Майкла Данна все еще теплится внутри маленьким горячим шариком, но он готов с этой обидой работать. Если не простить, то хотя бы попытаться понять. Поэтому первое, что он делает, переступая порог своего кабинета и упаковываясь в белый халат, это отправляет сдержанное СМС: «У меня обед с часу до половины третьего. Ты знаешь, где меня найти». «Знаю», — приходит короткий ответ меньше чем через минуту, словно его сообщения ждали. Себастьян опаздывает, скомкано извиняется по приходе и переодевается на своей половине кабинета, выглядит каким-то растерянным и таким же измученным думами, как и Томас. — Все в порядке? — удивляется Миллиган, заметив состояние друга. — Как конференция? Подцепил кого-то? Француз замирает, словно его поймали с поличным, и бросает нечитаемый взгляд на шатена, передергивает плечами и натягивает на лицо улыбку. — Типа того, — говорит он, ухмыляясь немного нервно. — Был там один… экземпляр. Самый плохой секс в моей жизни, если честно. — Так вот почему ты такой дерганый, — смеется Том, перечитывая снова ответ Данна и сжимая в пальцах телефон. — И почему же все так плохо? — Разные темпегаменты — кривится Себастьян, коверкая слово, и вдруг вспоминает: — Так, а как твое «не свидание»? Уложил мистера Данна на лопатки или обошлись дружеской беседой? — И не то и не другое, — устало отвечает Томас и негромко рассказывает блондину все, что произошло в ночь с пятницы на субботу. Себастьян слушает внимательно, ловит каждое слово, умиляется рассказу о робких тактильных контактах в баре, одобрительно кивает, когда слышит про поцелуи, охает на моменте встречи с хулиганами. А потом его брови ползут вверх, а губы неприязненно кривятся. — Это просто ужас какой-то! — возмущается друг, когда узнает, чем закончился вечер. — И ты не устроил ему грандиозный скандал? Не пошел выяснять отношения? Нет, только пусть попробует сюда сунуться, я ему устрою. Нашелся король жизни! Как он посмел тебя отшить?! — Я в порядке, — спешит заверить его Томас и тихо смеется. — На самом деле, я уже остыл и все немного переосмыслил. Наверное, я правда зря поторопился. Хочу дать ему шанс объясниться, мы встречаемся в обед. — Oh mon Dieu! — восклицает Себастьян, ворча еще что-то на непереводимом французском, — Paspossible! Закончить ровно в час не получается. Сложное удаление зуба у миссис Лангман отнимает от обеда больше пятнадцати минут. Томас нервничает, когда торопится к выходу, боится не увидеть на парковке у бизнес-центра знакомый пикап. Но тот совсем недалеко от входа, блестит темными боками, как и в первую их встречу. Перед ним стоит мистер, мать его, Данн, опирается поясницей на боковину капота, сложив на груди руки. Миллиган совсем не ощущает злости, только чувствует, как ухает сердце, а пальцы начинает знакомо покалывать. Нервно поправляет выбившуюся от быстрого шага из-под ремня светлую рубашку и смело шагает вперед. — Привет, — улыбается ему широко и открыто лейтенант Данн и притягивает к себе, обнимая за плечи. Утыкается носом в волосы у виска, коротко целует скулу, втягивает носом запах Томаса, от чего тот млеет мгновенно. — Прости, что задержался, — шепчет шатен тихонько, проходясь ладонями по груди, обтянутой черным худи, и прижимается ближе. Оказывается, соскучился. — Я бы все равно дождался, — так же тихо отвечает Майкл и нехотя отстраняется, открывая перед ним дверь пикапа. Том послушно садится на пассажирское сидение. Они едут минут пятнадцать, разговор не клеится, никто не начинает первым. — Уезжал на выходные? — вдруг подает голос мужчина. — Я заходил в субботу. И в воскресенье. Становится вдруг очень неловко. Томас так спешно сбежал от Данна, что только сейчас осознал, как трусливо это выглядит со стороны. — Я ездил к родителям, — вздыхает он негромко. — Надо было подумать. — И что надумал? — уточняет брюнет неторопливо, паркуя пикап у простенькой пиццерии. — Что хочу услышать твою точку зрения, — отвечает Миллиган просто и видит, как ему коротко и сдержанно кивают в ответ. В пиццерии аппетитно пахнет специями, сыром и острой пепперони. Ресторанчик небольшой, но уютный, тут и там сидят посетители, уплетая горячую, ароматную пиццу. Они занимают столик у самого окна, делают заказ — большая пепперони с сырным бортом и острым маслом. — Я ужасно соскучился, — говорит Данн, когда официант принимает заказ и уходит, оставляя их наедине. — Всего два дня тебя не видел. Это болезнь? — он лукаво улыбается и касается пальцами ладони парня, рисует на коже незримые узоры, поглаживает. — Тебе бы к доктору, — ухмыляется Томас, облизывая губы и опуская взгляд на их сцепленные руки. Внутри становится так хорошо и спокойно, будто он наконец вернулся домой после долгого странствия. — А ты разве не доктор? — смеется своим потрясающим тихим смехом Майкл, и за этот смех парень готов на очень многое. Но надо держать себя в руках. — Я только по зубам, — фыркает Томас и на секунду замечает тень разочарования в синем море глаз напротив. — Но для тебя могу расширить специализацию, — добавляет поспешно. Данн на это лишь тихо вздыхает, расслабляя плечи, и Том понимает, что все это время тот был ужасно напряжен. Он шел сюда, абсолютно не зная, что услышит, и тоже ужасно волновался. — Я тоже скучал, — говорит Миллиган негромко, и они гипнотизируют друг друга взглядами долгие несколько минут, разговаривают без слов, и от этого жар разрастается в груди. — Послушай, Том, — начинает Майкл со вздохом, собирается весь с силами, готовясь, очевидно, выдать зарепетированную речь, но шатен его перебивает. — Нет, ты послушай, — говорит он, склоняясь вперед. — Я и правда поспешил тем вечером, просто не смог сдержаться, и ты не обязан был… Ты мне ничего не обещал. В конце концов, мы знаем друг друга почти ничего, хотя ты обо мне сильно больше, — не удерживается от колкости. — Но это неважно. Важно то, что я не хочу это прекращать. Я хочу идти дальше, хочу узнавать тебя и дать нам время. Давай пока никак не будем это называть, а просто будем друг у друга? Данн тяжело вздыхает и молчит, трет свободной ладонью шею и переводит взгляд на улицу за окно. — Ты же хотел меня выслушать, — улыбается себе под нос Майкл и качает головой. — А, по сути, сам озвучил все, что я хотел тебе сказать. Я очень… очень сожалею о том, что тебя обидел, Томас. Но обещаю, что мы наверстаем. Просто не так сразу. У меня давно не было вот так вот по-серьезному, по-настоящему, и я не хочу наломать дров, потому что это просто не тот случай, когда можно легко отпустить и забыть. Хочу, чтобы ты понимал, что просто не будет, прости. У меня своеобразная работа, я буду часто и надолго исчезать, возвращаться неожиданно и на неопределенное время, но я бы очень хотел… быть друг у друга. И все, что я могу тебе обещать, — все мое внимание в любую свободную секунду. Ты готов к этому, Томас? От проникновенного тона по спине ползут мурашки, собираясь у самого затылка, заставляя поежиться, и Том понимает, что он готов к этому как никогда в жизни. Что бы там ни было дальше. Наплевать. Сейчас абсолютно наплевать. — Да, — коротко и покорно кивает он и тянется к мужчине, коротко целуя того в губы, запечатляя момент. Данн улыбается ему в ответ. Они очень быстро расправляются с пиццей, запивая ее приторно-сладким молочным коктейлем, словно подростки, которым не хватает глюкозы. Томас рассказывает о том, как съездил к родителям, смеется, когда Данн давится коктейлем на фразу его отца о готовности «битой съездить по роже любому его бойфренду». Успокаивает и объясняет, что в школьные годы гиперопекающий родитель очень ревностно относился ко всем его пассиям, боясь, что сына обидят. Майкла это умиляет и пугает одновременно, хотя Томас уверен, что его очень сложно напугать. После обеда, сидя в машине перед офисом Миллигана, брюнет склоняется к нему и затягивает в глубокий, многообещающий поцелуй. Привычно проходится языком по нижней губе, легко кусает, будто извиняясь за что-то, скользит в глубину рта, утопает ладонью в его волосах. Том мгновенно теряет последнюю выдержку и с готовностью отвечает, подаваясь вперед через рычаг коробки передач. — Обожаю твои волосы, — мурлычет Майкл в губы парня, как заворожённый зарываясь пальцами во вьющиеся пряди. — А все остальное? — изгибает бровь шатен, растягивая зацелованные губы в шалой улыбке. — И все остальное, — кивает с готовностью Данн. — Так ты ещё ничего и не видел, — смеется Томас. — Увижу, — уверенно констатирует факт Майкл, и это обещание только распаляет их нежные ласки. Теперь все будет хорошо, чувствует Том. Все будет как надо. — Только я должен кое-что тебе рассказать… — начинает вдруг брюнет, и их прерывает настойчивый стук в стекло пассажирского сидения.