Сидеть

      Когда Майкл отрывается от губ Томаса, тот не может с точностью сказать, сколько времени они целовались. Пять минут? Час? Сутки? В голове только легкость и тихий гул, ничего больше. Горит кожа вокруг губ — Данн и его чертова щетина, точно будет раздражение. Миллиган все еще висит в воздухе, поддерживаемый сильными руками брюнета, и цепляется за его шею, только не из-за боязни упасть, а чтобы быть ближе. — Как же я соскучился, — шепчет в его губы Майкл и прижимается лбом к его лбу, — как только приземлились, помчался домой, к тебе. Последние слова дрожью отзываются в теле Миллигана. Домой, к нему. И неважно, что их квартиры одна под другой. Майкл имеет в виду именно то, что сказал. Где Томас, там дом. — Я тоже скучал, — улыбается абсолютно счастливо парень и снова затягивает мужчину в поцелуй. Уже не такой дикий, как первый. Просто горячий и сладкий, как расплавленный шоколад. Скользит языком по его губам, спускается поцелуями к колючему подбородку, бесстыдно прикусывает, целует тут же, будто извиняется, чувствует улыбку на губах лейтенанта и тает в его руках, словно мороженое, оставленное на полуденном солнце. Данн не остается в долгу, толкается языком между губ Томаса, ласкается и щекочет небо. Отстраняется, чтобы спуститься поцелуями к шее, прихватить нежную тонкую кожу у самого основания и оставить яркий след. Миллиган прикрывает глаза и плывет — от ощущений, от жара чужого тела, от счастья, в конце концов. Хочется впитаться в кожу брюнета, раствориться, быть поглощенным настолько, насколько это возможно. — Я ещё не был дома, — шепчет тихо Майк на ухо парню, задевая раковину губами и обжигая кожу дыханием, — мне надо в душ и переодеться. — У меня тоже есть душ, — теряясь, шепчет Томас и крепче сжимает бедра Данна ногами, все еще вися на его шее, — можем сходить вместе. — Я вернусь через пятнадцать минут, ну что ты? — смеется тихо и ласково Данн, опуская парня наконец и накрывая его щеки ладонями. — Всего пятнадцать минут, и приду к тебе, весь день проведем вместе. Томас сначала мелко мотает головой, мол, нет, мы так не договаривались, и совершенно по-детски надувает губы, глядя на Майкла из-под пушистых ресниц. — Томми, пятнадцать минут, — вздыхает мужчина тяжело, глядя на шатена почти беспомощно. Долго молчит, разглядывает его лицо. Взгляд скользит по коже от глаз к зацелованным губам, к шее с ярким пятном засоса, который скоро нальется темным. — Хорошо, но ты сходишь ко мне за одеждой, идет? — внутренняя борьба проиграна, Томас побеждает в этом раунде. — А мы что, уже так близко знакомы? — расслабляясь под взглядом Данна, шутит Том и накрывает ладонью его ягодицы, сжимает нахально и лезет в карман, туда, где лежат согретые теплом тела ключи. — Я занесу полотенце и одежду, когда вернусь… — Нет, не нужно, — чуть хмурится Майкл, но тут же миролюбиво улыбается. — Просто оставь рядом с ванной, и я заберу. — Ну ладно, — слишком просто соглашается шатен и звонко чмокает лейтенанта Дана в щеку, ухмыляясь. — Так и быть, на твоих условиях. Когда за Томасом захлопывается дверь, брюнет еще несколько секунд буравит ее напряженным взглядом, а после с тихим вздохом уходит в ванную, плотно закрывая дверь на замок. Миллиган находит одежду Майкла в шкафу. Не улыбаться, словно ребенок, получивший заветный подарок в Рождество, совершенно невозможно. Еще больше щеки расползаются в улыбке, когда он прижимает к губам тонкую майку и домашние штаны Данна, которые он только что выудил с полки, жадно втягивает носом запах. Пахнет стиральным порошком, конечно, но еще чувствуется тонкий аромат самого Майкла. Чертова древесина, табак, море и угли, ведет не хуже, чем от алкоголя. Зайдя в квартиру, Том слышит, как шумит вода в душе, и подходит к двери в ванную, накрывает ее полотно ладонью и тихо выдыхает, уже хочет положить вещи Майкла на низкий столик рядом, но замирает. Да к черту, он не может и не хочет больше ждать. Дверь ожидаемо заперта, но можно легко справиться с замком, если вставить ноготь в прорезь на ручке и повернуть. — Майк, прости, я…— слова застревают где-то в горле, и Томас замирает, сделав всего шаг в душное, заполненное паром от горячей воды пространство ванной комнаты. Данн стоит в душевой кабине, опираясь рукой на стену, и смотрит на него напряженным, ничего не выражающим взглядом. Том скользит взглядом по сильной груди, стальным бицепсам, кубикам пресса на животе, узким бедрам, паху и ниже, туда, где правая нога заканчивается ничем. Ничего ниже колена. В стороне у створок душевой чернеет протез — черное переплетение металла с гладкой глянцевой ступней смотрится инородно, будто его никогда здесь не должно было быть. — Оставлю вещи. Полотенце в шкафу, — выдыхает глухо Миллиган и захлопывает дверь с обратной стороны, жадно глотая воздух, которого вдруг не стало в груди. Руки мелко дрожат, а сердце готово выпрыгнуть из груди. К горлу подкатывает комок тошноты, но не от отвращения, а от горького осознания, что от него скрывали нечто подобное. Майкл выходит из душа не менее чем через полчаса после того, как его потревожил Том. Полностью одетый, только влажные волосы напоминают о недавних водных процедурах. Миллигана он находит в спальне. Тот сидит на самом краю кровати и сжимает сложенные ладони между коленей, смотрит не глядя перед собой и прокручивает в голове картину, увиденную недавно, потом вдруг вздрагивает и поднимает на него растерянный взгляд. Они несколько долгих секунд смотрят друг на друга, ничего не говорят, только повышая напряжение в комнате. — Почему ты не сказал? — выдыхает наконец Томас вопрос, который навязчиво крутится в голове все это время. Майкл передергивает плечами, неприязненно кривит губы и не двигается с места, будто боится подойти ближе. — Потому что не хотел видеть такого лица, — просто говорит он, и в этих словах столько сокрытой боли и неуверенности, что Том не узнает его. Таким он его не знает, и от этого тоже больно. — Какого? — не понимает Том и качает головой. — О чем ты думал? Почему? — Почему не сказал, что я инвалид? — тихо предлагает Данн и хмурится, не выдерживает прямого взгляда и отводит глаза. — Почему скрыл, что я неполноценный? — Почему ты скрыл это от меня? — с нажимом на последнее слово спрашивает шатен. — Мы же… мы вместе больше месяца, ты не успел узнать меня за это время? Ты мне не доверял? — Я боялся, что ты не захочешь иметь дело с таким как я, — горько произносит брюнет, все еще не двигаясь с места. — Что тебе будет противно, потому что даже я никогда к этому не привыкну. Не привыкну к ограничению передвижений без протеза, к ощущению, что часть меня просто забрали, к жалости. Я не хотел жалости, Том. — Да о чем ты вообще? Я бы никогда не отказался от тебя из-за такого! За кого ты меня принимаешь? — не сдержавшись, взрывается Томас, поднимаясь на ноги. — Ты думал, что я вот такой? Что я могу так поступить с тобой? — его реально трясет, и это не остается незамеченным. Майкл молчит и смотрит на него, от его взгляда в груди начинает глухо ныть, да так, что хочется растереть, вдохнуть поглубже, но ни черта не выходит. — Я не сказал, потому что чертовски боялся, что все закончится. Я испугался как последний трус, и каждый раз, когда был с тобой, продолжал бояться до чертиков. Ты думаешь, меня не бросали из-за этого? Думаешь, кто-то готов был быть с таким как я? Когда я вернулся вот таким, человек, которого я два года любил, в котором никогда не сомневался, просто ушел из моей жизни. Ты думаешь, я не имел права сомневаться в тебе? Черт возьми, Томас, это не та история, с которой ты приходишь на первое свидание. И на это Миллигану совершенно нечего ответить. Он вдруг увидел Майкла совершенно новым, незнакомым. Человеком, который бесконечно одинок, который сознательно отталкивал его от себя, сознательно сооружал вокруг себя охранный периметр, возводил стены, боясь, что ему снова причинят боль. Данн воспринимает его молчание по-своему и, пока Том собирается со словами и мыслями, просто выходит из комнаты, оставляя его наедине с собой. Глухо хлопает входная дверь, и Миллиган чувствует саднящее чувство дежавю, как в вечер их первого свидания, когда его оставили ни с чем. Все встает на свои места, пазл наконец складывается, но картинка совершенно никчемная. Сид, который все это время наблюдал за ними со своего места, неслышно встает и подходит к хозяину, тычется мокрым носом в его ладонь, тихонько скулит, мотнув пушистым хвостом. Томас опускает на него взгляд и чувствует, как щекочет в носу. До самого вечера Миллиган сидит в абсолютно темной квартире и раз за разом прокручивает в голове последний разговор с Майклом Данном. Он имеет право злиться на него, но от этого не становится легче. Ни капли. Невольно вспоминаются те несколько раз, когда Майк хотел сказать ему что-то важное, но ему мешали, и теперь Томас понимает. Желание позвонить Себастьяну и рассказать о том, что произошло, он подавляет в зародыше. Нет, это только между ними, только для них двоих. И только ему делать следующий шаг, потому что Майкл свой уже сделал и он в противоположную от Тома сторону. Если сейчас он спустится в квартиру на десятом этаже, все никогда не будет как раньше, но оно хотя бы будет. Если останется дома, мистер, мать его, Данн больше никогда не появится в его жизни, он уверен. Это осознание ушатом холодной воды окатывает его с ног до головы и заставляет подняться с кровати. Томас несколько раз проходится по комнате и нервно вздыхает. Это не может закончиться вот так, он не позволит. Миллиган звонит в дверь квартиры на десятом этаже, когда на часах уже четверть восьмого вечера. Дверь открывается далеко не сразу, будто его и не ждут вовсе. Но вот Майкл снова стоит перед ним, смотрит почти исподлобья немигающим взглядом, считывает его состояние и молча отходит в сторону, пропуская внутрь. — Если еще раз уйдешь из моей квартиры, хлопнув дверью, я за себя не отвечаю, — старается говорить как можно ровнее Томас, прежде чем войти, и шагает внутрь. Там все по-прежнему — прежний серый диван, прежняя пепельница на подоконнике, дымящая окурком сигареты, и новый Майкл Данн. Миллиган не останавливаясь проходит в спальню и коротко кивает на кровать вошедшему следом мужчине, чтобы тот сел. — Покажи, — не терпящим возражений тоном приказывает он и чувствует, как от собственной уверенности расправляются плечи. Он сделал выбор, другого и быть не могло. Брюнет все еще молча проходит к постели и садится на край, поднимает на Тома тяжелый взгляд. Синие глаза наполнены печалью, море больше не бушует, там полный штиль и безысходность. Все так же молча и не выражая протеста, он закатывает штанину до колена. Не нервничает, на первый взгляд, но Томас замечает, как ходят желваки на щеках. — Сними, — коротко продолжает командовать шатен, кивая теперь на протез. Складывает руки на груди и ловит каждое движение, когда Данн покорно отстегивает металлическое основание, имитирующее ногу ниже колена, и отставляет в сторону. Том смотрит на него и понимает, что тот еще никогда не был перед ним настолько обнажен. И речь не о теле, а о душе. С тихим вздохом Томас опускается на колени прямо перед мужчиной, смотрит глаза в глаза пару долгих мгновений, а потом переводит взгляд на его колено. Кожа на суставе гладкая, но со следами прижимавшейся еще минуту назад соединительной части протеза, под ними можно рассмотреть тонкий рубец старого шрама. — Томас, не надо, — предупреждающе шепчет Данн, видя, как замер перед ним Миллиган. Его голос эхом ударяется о стены, заставляя шатена вздрогнуть и вырывая его из оцепенения. Он касается горячей кожи несмело, обводит круг по суставу самыми кончиками пальцев и неожиданно склоняется, прижимаясь губами к тому месту, которое скрывал протез все это время. Коротко целует и отстраняется, снова поднимая прямой взгляд на мужчину. Тот пораженно охает, по бедру расползаются мурашки. Кажется, что Томас слышит, как бешено колотится его сердце. Или это сердце самого Миллигана, он не знает. Просто смотрит на Данна и одним взглядом говорит — я принимаю тебя. — Томас, — снова абсолютно беспомощно вздыхает Майкл и накрывает ладонями его плечи, тянет на себя и сгребает в объятия, прижимает всего к себе, закрывает его и себя от всего мира. Больше нет никого, кроме них. — Я люблю тебя. Всего, — выдыхает Миллиган ему на ухо и чувствует, как расслабляются напряженные плечи, как Майкла, наконец, отпускает, и от этого становится хорошо. Парень седлает его бедра и садится удобнее, просто обнимая в ответ и затихая в этих самых уютных на свете объятиях. — Я тоже, — хрипло отвечает через мгновение Данн и трется носом о висок у самой кромки вьющихся волос цвета шоколада. — Люблю. Крышу срывает через секунду. В груди начинает разгораться, когда ладони Майкла проходятся по спине Тома и усаживают теснее к себе, бедрами насаживают на пах, где еще не совсем напряжено, но уже занимается возбуждение. Парень находит губами губы лейтенанта и целует чувственно и глубоко, зарывается пальцами в его волосы, тянет короткие пряди, щекочет ладонь о короткий ежик на затылке. — Я не уйду, — зачем-то говорит Томас, когда становится тяжело дышать. Чуть отстраняется и стягивает через голову светлую домашнюю футболку. В глазах Майкла снова занимается буря, настоящее цунами, он улыбается ему открыто и счастливо, прижимается губами к ключицам, целует исступленно, будто путник, оставленный в пустыне без воды и нашедший оазис. Дыхание сбивается мгновенно, и Томас находит ладонями края футболки брюнета, тянет вверх, снимая. Хочется ближе, хочется, чтобы кожа к коже. Майкл не противится, лишь удобнее перехватывает бедра парня и скользит ладонями под резинку его шорт, сжимает пальцами ягодицы, ощутимо сильно, но все равно бережно, вырывает из груди первый судорожный вздох. Томас привстает и позволяет стянуть шорты на бедра, дальше никак, и приходится подниматься на ноги, чтобы снять последнюю преграду. — Ляг, — просит Томас мягко и принимается за штаны Данна, стягивает их вниз вместе с бельем и жадно впитывает образ обнаженного мужчины перед ним. Впервые Миллиган замечает, насколько много отметин на коже Майкла. Она испещрена шрамами — старыми и не очень, будто карта сокровищ. Когда Том вновь седлает бедра Данна, тот уже почти возбужден. Его член проходится по члену шатена, и от этого срывает крышу. Майкл не дает ему вести, переворачивается резко, почти агрессивно подминая под себя и нависая сверху грудой мышц, но Томас не против, он ждал этого будто бы всю жизнь. Ладонь грубовато обводит плоскую грудь, тяжело вздымающуюся от сбитого дыхания, спускается ниже, вновь соединяет два горячих ствола, которые истекают смазкой, и Томас вскидывает бедра, тихо скуля от нетерпения. Майкл склоняется ниже, кусаче целует, пьет с его губ тяжелые выдохи, заявляет свои права, вылизывая его рот, и начинает спускаться поцелуями ниже. Шея, от прикосновений к которой по спине и рукам ползут мурашки, чувствительные ключицы и соски. Язык проходится сначала по правому, а потом по левому, после влажного горячего прикосновения кожу обдает холодом. Поцелуи спускаются ниже, скользят по ложбинке пупка, а следом все взрывается фейерверком, потому что горячий жадный рот накрывает член Миллигана, беря сразу на всю длину, заставляя поджать пальцы на ногах и тихо протяжно застонать. Майкл протягивает к губам парня руку и глядит на него из-под бровей, не прекращая ласкать языком возбужденную плоть. Миллиган понимает все мгновенно и с готовностью начинает вылизывать его пальцы, смачивая их собственной слюной. От предвкушения и ощущения горячего рта на члене кружит голову, и он почти протестует, когда Данн отнимает руку, а потом снова громко выдыхает, потому что влажные пальцы обводят по кругу узкое кольцо мышц внизу. Томас подготовился еще утром, растянул себя, щедро влил смазки, но уже вечер, и он снова узкий и неподатливый. Чтобы расслабиться и впустить в себя первый палец, уходит не меньше полминуты. Майкл совершенно не торопится, но ухмыляется, чувствуя, что внутри скользко, и добавляет второй палец. Толкается внутрь, растягивает, оглаживает стенки и разводит пальцы у самого выхода, давая привыкнуть тугим мышцам. Когда ощущение наполненности пропадает, Миллиган протестующе мычит и откидывает назад голову, подается бедрами, чтобы насадиться, и чувствует, как Майкл снова оказывается внутри, добавляет еще один палец. Смазка, оставшаяся с утра, начинает хлюпать, и от этого становится иррационально стыдно, Том чувствует, как начинают гореть щеки, и прячет лицо в ладонях, тихо поскуливая. — Майк, пожалуйста, — шепчет он, закусывая ребро ладони, чтобы перестать издавать эти стыдные звуки, и Данн выпускает его член из жаркого плена рта, выпрямляется и подтаскивает рывком ближе к себе. Сплевывает на ладонь и растирает по члену, приставляет головку к сфинктеру, чуть надавливает, дразня. Томас почти горит и кидает на мужчину полный возмущения затуманенный взгляд. Этого оказывается достаточно для первого резкого толчка. Майкл входит в него всего наполовину, но Миллиган не сдерживается от того, чтобы зашипеть от боли. Кожу сфинктера будто обжигает каленым железом, но стоит сконцентрироваться на потрясающем чувстве заполненности, как боль отступает. Томас расслабляется и коротко кивает замеревшему Данну, тот ловит его знак и проталкивается глубже, а потом подается назад. Подхватывает его ноги под коленями и укладывает себе на плечи, ласково оглаживает узкие лодыжки, целует косточку на левой и снова толкается, уже не замирая и не давая привыкнуть, начинает двигаться. Томас совершенно теряет связь с происходящим вокруг. Весь мир сужается до распирающего стенки ануса члена, ритмично скользящего внутри него, проходящегося по чувствительному местечку простаты и вырывающего стон за стоном. Майк тихо рычит от удовольствия, склоняется к Тому, складывая его почти пополам и опираясь на руки по обе стороны от его головы, целует жадно, собственнически, потрясающе. Миллиган цепляется за его плечи, впивается короткими ногтями в кожу спины, притягивает ближе к себе, заставляя почти улечься сверху, и стонет уже в чужие губы, забываясь и сходя с ума от удовольствия. Когда оргазм уже начинает подступать и живот сводит сладкой судорогой, Данн совершенно некстати сжимает его член ладонью, пережимая основание и не давая достичь разрядки. Томас жалобно мычит в его губы, кажется прерывает поцелуй и что-то говорит, но что, не разобрал бы и он сам, слишком хаотично разбросаны мысли в голове. — Потерпи, Томми, еще рано, — лишь выдыхает в его губы Майкл и неожиданно выходит с влажным чавком из податливого нутра, оставляя за собой неприятную пустоту. Миллиган чувствует, как его переворачивают на живот и подпихивают под грудь подушку, совершенно не сопротивляется, словно тряпичная безжизненная кукла, и лишь приподнимает повыше бедра, кусая губы. Неожиданно по саднящей коже сфинктера влажно проходится чужой язык, а уже через секунду его снова заполняет горячая плоть. В новой позе все ощущается гораздо глубже, Данн вколачивается в него с остервенением, загоняя по самое основание, и Томасу снова только и остается хрипло стонать в подушку, потому что горло уже начинает саднить. Неожиданно ладонь брюнета ложится на его шею и сдавливает, заставляя запрокинуть голову, давит несильно, но ощутимо, от чего перед глазами начинают плясать разноцветные круги, а уши закладывать. — Ну же, Томми, — хрипит Майкл сверху, будто издеваясь. — Ты сможешь без рук, я знаю, — и эта короткая самоуверенная фраза окончательно выбивает почву из-под ног, заставляя Тома рассыпаться на миллион осколков. Он кончает так бурно, будто не трахался никогда, будто воздерживался всю жизнь в ожидании мистера, мать его, Данна, и тот не отстает, двигаясь в нем в каком-то абсолютно безумном ритме и спуская через несколько секунд прямо внутрь. Томас падает на грудь и чувствует, как в нем пульсирует чужой член, толчками выплескивая сперму в натертое нутро, чувствует, как под ним самим простынь впитывает липкое семя и как неприятно жмется мокрая ткань к животу, но от этого так хорошо, что наплевать на все. Майкл выходит из него через пару секунд, когда приходит в себя после оглушительного оргазма, и накрывает большим пальцем растянутый вход в тело Томаса, обводит по кругу, чуть надавливая на раскрытое, раскрасневшееся кольцо мышц. Миллиган чувствует, как из него толчками выплескивается сперма вперемешку со смазкой, и от этого чуть щекотно, приходится напрячь мышцы, закрыться. Он оборачивается на Данна и видит на его губах самодовольную, почти безумную улыбку. Майкл им обладает, он принадлежит ему, сейчас эта принадлежность ощущается особенно остро. Брюнет склоняется и почти целомудренно целует парня в ягодицу, а потом просто падает на постель рядом с ним, сгребая в объятиях и зарываясь носом в его волосах. Он влажный и горячий, но Томас жмется к нему и не обращает внимания на то, как становится мокро между бедер, отпускать Данна от себя совершенно не хочется. — Томми, — зовет тихо брюнет и ворошит его волосы, целует в висок, потом в скулу и в уголок губ, — все хорошо? — Все потрясающе, — хрипло смеется Томас и закидывает на мужчину ногу, устало прикрывая глаза. — Это ты потрясающий, — мурлычет брюнет и тоже затихает. Так они лежат какое-то время, пока он снова не подает голос. — У тебя есть планы на завтра? — Ммм? — Миллиган, кажется, успевает задремать, говорить и двигаться почти нет сил, и поэтому он только неопределенно передергивает плечами, мол, планов никаких нет, а что? — Хочу познакомить тебя с семьей, — тихо продолжает Майкл, заставляя приоткрыть сонные глаза с немым вопросом. — С людьми, которые стали мне семьей. С работы, — поясняет он терпеливо, на что Томас только коротко кивает и снова закрывает глаза, разнеженный и затраханный до сладкой неги. Так они и засыпают, тесно переплетенные, со следами недавней страсти на телах и постели, но абсолютно счастливые.