Stay (with me)

Минхо покинул территорию университета, ни разу не оглянувшись. В груди печально ныло. Внутренний голос умолял повернуть время вспять и попросить прощения у человека, в глазах которого своеобразное море сокрылось. На языке горечь чувствовалась, неприятно в горло стекая. Капля за каплей. Раздражало. Поедало. Убивало изнутри. Ли сильней сжал ручки сумки, локтем прижимая ту ближе. Хотелось бы верить, что скоро станет легче. Собственное сердце отчаянно открыться желало, но сил на это не находилось. Минхо знал последствия. Прекрасно понимал, что для дружбы, даже для самой несерьезной и недолгой, необходимо время и усилия. Легче забросить, оттолкнуть и закопать, не позволив с самого начала ростку почувствовать прекрасный запах жизни. Жалел ли он? Возможно. Обидно? Определенно. Но исправлять сложившуюся ситуацию он не желал. Джисону не место рядом с ним. Или же наоборот? Это Минхо не достоин находиться в кругу общения младшего? Ли не хочет даже рассуждать на эту тему. Знает, что погрязнет в ней с головой, не в силах всплыть на поверхность. Он на дно пойдет, словно тяжелый груз, привязанный к щиколотке, тянуться вниз будет. Ноги несли его все дальше от злополучной столовой, где темные карие глаза в последний раз смотрели на него брезгливо, разочаровано и даже с жалостью, от которой еще более тошно становилось. Ли прикусил до боли губу, и ту обожгло. Легкий привкус железа скользнул по деснам, окрашивая в насыщенный красный. Кровь помогла отвлечься. Остановившись на короткое мгновение, он проверил уведомления на телефоне, которые все продолжали наводить тоску. Сердце пропустило удар, когда глаза зацепились за единственное сообщение от контакта, которого он никак не ожидал обнаружить в такое время. Планы резко поменялись. Минхо провел по волосам, слегка сжимая на затылке, прибавляя болезненных ощущений, и сорвался на бег. Икры внезапно напряглись, но Ли не желал останавливаться и давать своему организму чуть больше времени. Его как раз таки катастрофически не хватало. Внезапно сообщения перестали приходить, но воображение само подкидывало различные образы, заставляя сердце тарабанить бешеной чечеткой. Он бежал, тяжело дыша. С ветром боролся, скорость сбавлять не позволяя. В уголках глаз мелкие слезы образовались, норовя сорваться и по щекам потечь. Пустая проезжая часть все еще раздражала. Нужный автобус все не появлялся на карте, отчего делать передышки на остановках не было смысла. Никто из прохожих не обращал внимания на бегущего студента. Им не было дела до незнакомца, а даже если и было, то совсем мимолетное, невесомое. Забившись в самый угол наконец подоспевшего автобуса, Минхо затрясся, позволяя слезам скатываться по щекам. Нервы медленно сдавали свои позиции. Автобус ехал долго. Городской пейзаж сменился разноцветной зеленью, создавая переливы за окном. Минхо лбом облокотился на стекло, наблюдая за картинкой на той стороне. Секунды становились минутами, а те словно в часы превращались, успокаивая бьющееся в агонии сердце. Тяжелое дыхание ощутимым пластом опускалось на колени. Минхо глаза закрыл, медленно считая до десяти и обратно. Прошло немало времени, прежде чем белоснежное многоэтажное здание начало разрезать горизонт. Ли вышел на остановке и направился в его сторону, вновь считая до десяти. Здание все возвышалось, в то время как ноги Минхо утяжелялись. Множество больших окон отражало солнечный свет, посылая зайчиков в глаза прохожих. Минхо же было не до них. Огороженная территория, наполненная зеленью, слегка смягчала угрюмый, серьезный вид заведения. Внутри, помимо сладких запахов и благородной старости, пахло медикаментами. Персонал, одетый в повседневную одежду, поверх которой накинуты нежного пастельного цвета халаты с именными бейджами, сновали со всех сторон. Они не торопились, каждый своими делами занимался, приветливо улыбаясь любому, кто на глаза попадался. Вот только Минхо знал, что за фасадом такой добродетели скрывалась безграничная усталость и печаль, а у кого-то даже безразличие и холод. Ли видел, как здесь с яркой жизнью прощаются, не смея теплых улыбок с губ стирать, и как последний вдох своим близким, даже если тех нет рядом, посылают. Минхо прошел в комнату для персонала, где быстро сменил одежду на более удобную и, продезинфицировав руки, надел свой халат. Легкая голубоватая ткань коснулась открытых участков кожи, посылая дрожащие мурашки. Он замер перед зеркалом, оглядывая себя. Светлая кожа уже давно перестала казаться здоровой. Некогда естественные розоватые губы потемнели. Под глазами мешки глубокие. А в зрачках усталость за руку держала печаль безысходности. На шее яро бился пульс как напоминание о недавнем марафоне. Дрожащими пальцами Минхо коснулся нерва, моля успокоиться. Под собственным теплом тот бился еще ощутимей. Минхо вышел из комнаты спустя десять минут, за которые сердце не переставало колоть, словно иглы в себя принимая. Поднявшись на второй этаж, подошел к одной из стоек, где его ждал мужчина сорока лет. На затылке у него уже начали выпадать волосы, поэтому там блестела проплешина, но, казалось, его не сильно волновало это. На запястье одной руки виднелись массивные дорогие часы. Стрелки двигались по кругу, еще больше указывая на быстротечность и невозвратность драгоценного времени жизни. – Прости, что написал в это время. Я не сильно тебя отвлек? Надеюсь, ты не ушел с занятий, – Ли криво улыбнулся. – Минхо, – протянул мужчина, массируя переносицу. – Мы же с тобой договорились, чтобы ты так больше не делал. Образование должно стоять у тебя на первом месте. – Как минимум на втором. Ее никто не может сместить, – ответил младший, расчесывая волосы. – А сегодня Вы явно хотели поговорить о ней. – Пройдем в мой кабинет. Мужчина приобнял Минхо за плечи и медленным шагом повел в нужную сторону. На стенах висело несколько фотографий и даже поделок постояльцев. Вдалеке слышался звук включенного телевизора, а из другого конца доносилась плавная музыка, словно кто-то поставил виниловую пластинку. Хотя с большей вероятностью так оно и было. Просторный светлый кабинет встретил Минхо некой тяжестью и серостью. Несмотря на преобладающие мягкие пастельные оттенки, Ли видел их тусклыми, пессимистичными и раздражающими. Хотелось добавить больше зелени, яркости и тепла в эту комнату, чтобы гости лишний раз не сокрушались о настигнутом, неизбежном. Ли присел на стул, вновь прикусывая до боли губу. Легкая мигрень резанула голову, заставляя поморщиться. Мужчина открыл стеклянный шкаф и достал несколько предметов, после подошел ближе к парню и наклонился. – Перестань ранить себя, – приказным тоном начал он. – Давай обработаю. Смоченная перекисью ватная палочка коснулась лопнутой губы, отчего та тихо зашипела, показывая розово-белую пену. Сухим концом мужчина собрал излишки и, скользнув другой палочкой по белому тюбику, покрыл ранку тонким слоем мази. – Даже не смей кривиться. Сам виноват. Сколько раз я тебе говорил не кусать до такой степени губу? – Простите, – виновато произнес Минхо, опустив голову. – Что тебя так взволновало? Мое сообщение или что-то иное? – мужчина не торопил с ответом. Он постепенно убрал все лекарства обратно в шкаф, выкинул использованные палочки и, налив им двоим воды, сел за стол. Минхо сделал несколько глотков, наконец избавляясь от жажды, и хрустнул пальцами. – Все в порядке. Навалилось многое в последнее время, вот и все, – пожал Ли плечами, поднимая взгляд темных глаз. Врать не хотелось, но и выдавать сразу правду он не спешил. – Господин Пон, давайте начнем, пожалуйста. – Конечно, – мужчина напрягся, последние слова подбирая. – До недавнего времени Госпожа Ли чувствовала себя прекрасно, о чем говорили ее анализы, самочувствие и, скажем так, поведение. Ты помнишь, какой активной она была: постоянно стремилась попробовать что-то, предлагала новые идеи, будь то экскурсии или местные развлечения. Порой выступала той самой феей, что выслушивала других постояльцев, которые чувствовали себя одинокими и никому не нужными. – Я помню. Сейчас все примерно так же. – Вовсе нет, Минхо. Далеко не так. В последнее время она все чаще лежит в своей постели, не желая вставать даже ради завтрака или похода в туалет. Ее перестало интересовать все вокруг. – Но когда я… – Когда ты здесь, она словно оживает. Вновь возвращается в похожее на прежнее состояние. Ты этого не сильно замечаешь, ведь занят волонтерством, а лично с ней проводишь время ближе к концу дня, когда не нужно особо скрывать свое нежелание или усталость. – Вы хотите сказать… – Она угасает, – закончил за младшего Господин Пон. – Она устала. Минхо замер, к стулу прирастая. Он чувствовал, словно тугие путы оборачиваются вокруг его конечностей, поток крови прерывая, и тянутся вверх, к шее, а после к глазам, меняя картинку. Сердце сжалось, иссыхая и превращаясь в прах, который никогда не сможет восстановиться. – Из-за ее жизнерадостного состояния мы не сразу обратили внимание, что что-то идет не так. А потом, когда она перестала особо скрываться, наши врачи обнаружили у нее сердечную недостаточность, которая развивается довольно стремительно. Мы направили ее в больницу для более тщательного обследования… там все подтвердили. – И как давно это все продолжается? – голос парня дрогнул, срываясь. – Около года. Но сейчас, думаю, нам, а точнее вам, лучше перевести ее туда на постоянную основу. – Почему вы сообщаете мне это только сейчас? – Минхо медленно закипал. Кулаки сжались, короткие ногти в кожу вгоняя. Красные пятна всплыли на шее, постепенно поднимаясь все выше. – Почему я узнаю об этом только сейчас? Я был здесь на прошлой неделе, и Вы улыбались мне, заверяли, что все прекрасно и нет причин для беспокойства! Почему все это время Вы утаивали от меня ее состояние? – Дело в ваших родителях. Когда это все обнаружилось, они как раз приехали ее навестить, – глаза Минхо округлились. – Они настояли не говорить тебе об этом. Сказали, что оплатят обследование и лечение. Минхо внезапно засмеялся, прикладывая тыльную сторону ладони к губам. Несколько слезинок скатилось по щекам. – А, правда? Мои родители? Вы сейчас шутите надо мной? Мужчина растянул губы в тонкую линию и покачал головой из стороны в сторону. – Как Вы могли пойти на поводу у людей, которые впервые..? Да, впервые за столько лет приехали сюда? А я еще гадал, откуда им известно о долге. Так еще и персонал активно поучаствовал в этом представлении. – Минхо. – Они не заплатили ни воны! Зато заявили, какой я дерьмовый сын и внук, раз не могу обеспечивать достойное пребывание в доме престарелых любимой бабушки! Я же так настаивал, что буду заниматься этим самостоятельно, что мне не нужна ничья помощь, а по итогу задолжал организации крупную сумму, – старался изобразить манеру речи отца. – И почему? Да потому что Вы ничего мне не сообщили. Вам понравилось делать из меня дурака? Ну конечно, это же так здорово: какой-то пацан приходит к вам чуть ли не каждый день, с радостью помогает, развлекает, а Вы потом берете и ножи ему в спину втыкаете. Понравилось? – Минхо, – попытался мягко произнести мужчина, но Ли не слушал, продолжая внутренне кипеть, – твои родители просили не говорить тебе. – Они никогда не заботились о ней, не ценили и не навещали ее! Именно они и упекли ее сюда, а я, хоть и не мог ничего поделать, решил хоть довериться Вам! И что в итоге? Вы доверились тем, кого видели второй раз в жизни, кто ни разу не помог, не приехал и не звонил! Так еще и умолчали обо всем? Да как у Вас духу хватило на такое? – Они твои родители. – Вы издеваетесь? Вам прекрасно известны отношения в моей семье. Эти двое мне никто! Просто люди, которые из-за неумелого использования гондонов завели меня и потом решили оставить на воспитание бабушке. А сами умотали незнамо куда, приезжая раз в год, когда у них заканчиваются деньги, чтобы отобрать накопившиеся сбережения! – Минхо, – вновь позвал мужчина, вставая из-за стола и подходя ближе к парню, больше походившего на обезумевшего маленького зверя, нежели на хищника, готового растерзать любого. – Я взрослый! Именно я оплачиваю ее пребывание здесь! А не они! Мое имя указано в строке «опекун»! Так какого черта Вы послушали их, а не обсудили все со мной? Вы думаете, я бы отказался? Я все сделаю для и ради нее! Слезы теперь горячими ручьями по щекам текли, размазывая реальность. Горло саднило от утробного крика и прерывистого дыхания. Тело знобило, будто Минхо на холоде раздетым оказался. Вязкая слюна массивными каплями собиралась под языком, утяжеляя челюсть. Голова опустела, но неконтролируемая боль тисками покрыла ту. Невидимые путы сомкнулись, разрывая кожу и ткани. Мужчина обнял Минхо за плечи, прижимая к широкой груди. Ли отбивался, пытался оттолкнуть, вот только пальцы сильней вцепились в чужую одежду, не смея отпустить. Чужое сердцебиение по ушам било набатом, оглушая. Минхо собственный голос уже не слышал, как и не помнил, какие слова слетали с языка. Жар собственного тела пугал, заставляя сознание крутые кульбиты вытворять. Чернота порхала между веками, но до конца не опускалась, невыносимую пытку продлевая. – Тише, – повторял мужчина, разбавляя виноватым «прости». Крепкие руки сильней прижали дрожащее худое тело, стараясь успокоить. Минхо плакал навзрыд, кричал, позволяя боли пройти долгий путь и наконец отступить. Но все начиналось по новой. Раз за разом. Петлей за петлей. Будто день сурка сузился до жалких пяти минут и крутился-крутился-крутился, лишь боль увеличивая.

*****

Минхо с поникшей головой сидел в одиночной комнате возле кровати, на которой спала та, кто воспитала и любила его больше всех на свете. Ее спокойное дыхание казалось подобно песне, что птицы по утрам представляют. Вот только эта трель затухала. Пока незаметно, до сжатия связок медленно. Но Минхо уже не мог отделаться от мысли, что это происходит. И теперь, будто найдя в нагроможденной картинке из одинаковых объектов один похожий, но чужой, он раз за разом возвращался к нему, не замечая больше ничего вокруг. На прикроватной тумбочке стояла ваза с цветами, которые Минхо заменил пару минут назад. А рядом несколько рамок. Вот он, совсем маленький, лежит на руках еще молодой бабушки. А на другой ему семь: он крепко держит женщину за руку, пока в другой красуется небольшой букет из полевых цветов. На третей запечатлен момент с выпускной церемонии, где на Минхо школьная форма и раскрытый аттестат, а рядом любимая бабушка, нежно обхватившая его за локоть и голову опустившая на плечо. И везде она улыбалась так ярко и счастливо, что казалось, неподвижные моменты прошлого оживут, сойдут со своего места и по комнате будут перемещаться, плавно перетекая друг в друга. Минхо не сразу заметил наполненный водой стакан и дозированные таблетки, которые находились на тумбочке с другой стороны кровати. Не заметил там и специальную подключенную кнопку, при нажатии сигнализирующую об ухудшении состояния. Почему это бросилось в глаза только сейчас? Ответ был прост: она прятала. Прятала любые улики, раскрывавшие реальное положение дел. Скрывала свой недуг, натягивая до боли в груди любимую теплую улыбку, когда в комнату входил внук. Или когда они пересекались в коридорах, она выпрямлялась, будто внезапно разминку выполнить решив, и махала размашисто, резво. Минхо вдруг вспомнил, как они танцевали под звуки виниловой пластинки или песни по радио. Он вел осторожно, плавно, иногда даже толком не шевелился, и они просто стояли в объятиях друг друга, наслаждаясь моментом и, оказывается, уже угасающим теплом. Минхо вновь плакал. А вокруг, в голове, в груди тихо. Мыслей нет, на сердце дыра, а в душе пропасть, которой не видно конца и края. Повсюду холодный туман стелется, убивая все, до чего дотрагивается. Уйдет она, не станет и его. Жизнь оборвется у двоих. – Минхо, – мягкий, слегка хрипловатый ото сна голос заставил Ли вздрогнуть. Он быстро шмыгнул носом и рукавом стер слезы, словно сам только что дремал. – Привет, – улыбнулся парень, прикусывая щеку изнутри. – Как ты? – Устала немного. Столько дел переделала. – И что же, если не секрет? – Минхо шептал, будто тайну молил раскрыть. Знал, что бабушка не утаит. Она поманила его пальцем, и Ли сразу придвинулся ближе. Он руки сложил на кровати и лег на них головой, пока тяжелая, но такая горячая ладонь опустилась на его макушку, медленно поглаживая. Бабушка рассказывала о сегодняшней утренней прогулке. Как играла с Мён До, другим постояльцем, в шахматы, тренируя память. Как помогала разносить еду тем, кто уже ходить не может. И как беседовала за чашкой чая с несколькими работниками, предлагая в следующем месяце сходить в музей. А еще… И Минхо слушал. Верил каждому слову, хоть и понимал, что это обман. Он улыбался, порой смеялся, задавал вопросы, помогая бабушке придумывать сладкую ложь, делать ее более яркой и живой. И даже не заметил, как глаза вновь намокли, как слезы скатывались по носу и щекам, ниспадая на светлые простыни. Не чувствовал, как дрожал всем телом, улыбкой внутреннюю агонию прикрывая. Он плакал, мечтая навсегда запомнить ее запах, голос, лицо, прикосновения. Минхо представлял, как выглядели ее глаза, когда она улыбалась или злилась. Вспоминал, что она любит и чего боится. Он хотел подарить бабушке так многое в ответ на то, что она дала ему. Но они заперты в этих стенах, а вскоре переедут в другие, еще более угнетающие и страшные, светлые, полностью пропахшие потерей и лекарствами. Ли понимал, что умирает вместе с ней.