Чёрная овца

Оминис стоял на крыльце в ожидании, кутался в наброшенную на плечи мантию. Пахло снегом. Он вдыхал этот свежий, бодрящий запах полными легкими — открыть бы все окна и двери, проветрить, да только выстудишь весь дом. Раздался хлопок аппарации. Хруст снега — она, не иначе, вязла по колено, пробираясь к дому через нерасчищенные сугробы. Это всё, что он мог сказать пока: было интересно, одета ли она в одну из своих странных щеголеватых мантий, раскраснелась и растрепалась ли от таких усилий, успело ли время оставить свой отпечаток на её лице за прошедшие десятилетия — в такие моменты он жалел, что не обладает зрением. Впрочем, это и было причиной её приезда. — Здравствуй, Нирмея. Помнится, она стеснялась своего вычурного полного имени, но Оминис не стал обращаться более фамильярно. Это был не до конца ясный для него вопрос, кто они друг другу — старые знакомые, коллеги, бывшие друзья? — Здравствуй, Оминис, — она с иронией спародировала его официальный тон. Её голос чуть изменился: остался узнаваемым, но будто в нём появились новые, глубокие полутона. Уголки губ чуть дернулись. Оминис открыл перед ней дверь, приглашая войти. — Выглядишь так, будто рад меня видеть. — Дорогая Нирмея, я буду рад тебя видеть не раньше, чем с солнцестояния, — поправил Оминис. Она хихикнула — этот звук принадлежал не женщине, пятнадцатилетней школьнице. — Должен сразу предупредить. У меня временно гостит племянница, надеюсь, это не помешает нашим планам. Он ожидал вопросов про примирение с семьей, но Ним промолчала — и хорошо. Он не желал полоскать эту тему. — К сожалению, мое скромное жилище не очень рассчитано на такое количество гостей. Надеюсь, тебе не принесет неудобств, если я отдам в твое распоряжение кабинет, а не спальню. — Мне приходилось ночевать в чистом поле на голой земле, — в её голосе звучала улыбка. Оминис и сам невольно усмехнулся, вспоминая слухи и сплетни, ходившие в округе Хогвартса на их старших курсах. — Неужели ты не поменяла своих предпочтений в комфорте за эти годы? — Поменяла, — согласилась Ним. Он проводил её в кабинет, в котором уже расположилась трансфигурированная кровать, занимая большую часть пространства. Если бы не неожиданное появление Меропы, он бы сам ночевал здесь, но теперь придется быть изгнанным на кухню или в гостиную. Мысль о том, что посторонний человек окажется в его святая святых, была неприятной — возвращала к ассоциациям с Криптой. Оминис отогнал непрошенные воспоминания. Оставив её располагаться и отдохнуть с дороги, Оминис вернулся на кухню. Вежливому хозяину полагалось встречать гостей ужином. Заварить чай или будет уместна бутылка огневиски? Накрыть стол на кухне или переместиться в более уединенный кабинет, который точно не понадобится Меропе? Меропа была предупреждена о гостье. Она и в целом не приносила Оминису много хлопот, почти не показывалась на глаза — была незаметна настолько, насколько это умеют только нелюбимые дети. Оминис в какой-то степени испытывал к ней сочувствие и симпатию, хоть сама ситуация добавляла ему головной боли. Взмахом палочки Оминис поместил угощения на поднос — и чай, и огневиски, и мясной пирог с другими закусками. Всё же это был не званый ужин, чтобы слишком беспокоиться о правильности и уместности. Подчиняясь чарам левитации, поднос поплыл следом за ним, вверх по лестнице, обратно в кабинет. Ним открыла дверь сразу, после короткого стука. Пока палочка удерживала чары на подносе, Оминис не мог определить, переоделась ли она с дороги, устала ли, так же заплетает волосы, как и двадцать лет назад… Это было уже неуместное любопытство. Он аккуратно расставил все на письменном столе, опустился на стул. Ним притянула кресло поближе, садясь напротив. — Угощайся. О чем говорить было не понятно. Сразу перейти к делу, в тысячный раз обсуждать детали ритуала, которые рассчитывались годами? Делать вид, что они старые друзья? Разглагольствовать о погоде? — Как тебе в Италии? — Честно говоря, последние годы я почти не покидала академию и не отрывала носа от древних книг. В этом плане Италия мало чем отличается от любой другой страны. — Планируешь вернуться в Британию? Ним потянулась к огневиски, разлила по стаканам. — За встречу, — отсалютовала, прежде чем ответить на вопрос. «Это должно помочь настроить беседу на более непринужденный лад», — подумал Оминис, делая глоток. Запах нравился ему больше, чем вкус. Горячие мурашки побежали от затылка по спине вместе с обжигающей волной в горле. — У меня нет выбора, — ответила Ним. Судя по голосу, она поморщилась, и вряд ли от алкоголя. — Отдел Тайн выпустил меня из страны только с обязательством вернуться, как только я закончу исследования. Оминис поднял брови. Этот факт не был ему известен. — Значит, у тебя сделка с Отделом Тайн? — Думаешь, как мне спустили с рук массовое убийство? — в её голосе звучала горькая ирония. — Про наши с тобой наработки я им ничего не сообщала. Пока что. Но буду обязана. Сам понимаешь — эксперименты древней магии с органикой… Мне нужно будет предоставить им полный отчет. И тобой они тоже заинтересуются после, учитывай. — Я помню, ты говорила. В любом случае, я не делаю из этого тайны, — Оминис неосознанно кивнул головой в сторону запертого сундука, в которой хранилась книга Слизерина. — Все знания, которые могут нести людям благо, я давно передал в Мунго и профессорам. И в любом случае, — он усмехнулся, — наш эксперимент должен вернуть мне зрение. Мне ли отказываться? Он потянулся за бутылкой, снова наполнил стаканы. — За научный подход! И все же даже алкоголь мало помогал. Волнение и мандраж перед ритуалом, неловкость от встречи, случайно брошенные фразы, которые несли слишком тяжелый смысл — «массовое убийство». Он не хотел знать подробностей той истории с гоблинским восстанием, но новости, слухи, оговорки все равно достигали его, складывались в тревожащую картину. — И всё же тебя признали героиней-защитницей Хогвартса. А потом, получается, за закрытыми дверьми шантажировали Азкабаном? — Не спрашивай. Воцарилась пауза, во время которой они сосредоточили внимание на закусках. Пирог, признаться, был неплох. И все же Оминис почти не чувствовал вкус, бездумно пережевывая кушанье. — Амит как-то сказал, — прервала тишину Ним, — что не может не сочувствовать гоблинам. То есть, Ранрок, конечно, и своих не жалел, но, по сути, каждое гоблинское восстание — это бесплодная попытка отплатить за века угнетения. Оминис не нашел, что ответить. — Ты обсуждала это с Амитом? — спросил он, лишь бы заполнить паузу. — Конечно, — как само собой разумеющееся. — Мы с ним, вообще, встречались на старших курсах. — Встречались? — не смог не переспросить Оминис. Он был удивлен. Он как-то предполагал, как само собой разумеющееся, что что-то было между Себастьяном и Ним в школьные годы. Конечно, на старших курсах он как мог дистанцировался от бывших друзей и уж точно не следил за их романами, но Амит? Оминис замер в неуверенности, не зная, расспросить ли подробнее — такие личные темы уместнее смотрелись бы в спальне пятикурсниц. От их диалога же он скорее ожидал профессиональных обсуждений, философских дебатов, болезненной ностальгии… Но, может быть, и стоило воспользоваться возможностью увести беседу от мрачных и тяжелых тем. Пока он колебался, Ним сама решила продолжить. — Да, это было начало шестого курса, — Оминис не мог не отметить, как потеплел её тон. — Мы ходили под руку, вместе делали домашние задания, сбегали ночью из замка, чтобы посмотреть на созвездия… — Это укладывается в понятие «дружба», — он и сам не мог сказать, что заставило его голос прозвучать настолько скептично. Нирмея рассмеялась. — Именно! Нам действительно очень повезло встретить друг друга. Мы оба, на самом деле, не были заинтересованы в романтике, но не успели еще разобраться в себе. Но мы не давили друг на друга и не торопили события, и в итоге расстались друзьями, оставив теплые воспоминания. — Не заинтересованы в романтике? — зачем-то переспросил Оминис. — Ну, на тот момент. Я, по крайней мере. Уж потом, в Италии — сам понимаешь, эти итальянцы… — А что было между тобой и Себастьяном? — Ничего, кроме подельничества, — торжественно заявила Ним, со стуком опуская стакан на стол. — Хм. Это все было удивительным, хоть и малозначащим фактом. Не то чтобы Оминиса в принципе интересовали сплетни двадцатилетней давности. Вновь воцарилась пауза. — А у меня был роман с Поппи Свитинг, — сообщил Оминис. Он ощущал со своей стороны необходимость рассказать что-то похожее в ответ. — Не в школе, уже потом. Это был первый год его практики в качестве частного целителя. Бабушка Поппи тяжело болела, и девушка не пожалела денег на любого специалиста, который мог бы помочь. И Оминис действительно облегчил её болезнь. Они словно заново встретили друг друга — Оминис был полностью заворожен этой доброй и смелой девушкой, её золотым сердцем и стойким нравом. И она нашла в нём аккуратного и верного спутника. Но бабушка продолжала болеть, и это поглощало все мысли Поппи. Оминис был рядом, прикладывал все свое мастерство и знания, чтобы удерживать пожилую женщину на этом свете. Он прикладывал все усилия, даже когда она сама говорила ему — прямым текстом просила отпустить её и дать времени и природе взять свое. Но ему невыносимо было видеть, как Поппи заливается слезами и буквально умоляет его спасти бабушку. Невольно в голову закралась мысль, что он — не больше, чем средство, которое держат рядом, только чтобы помочь близкому человеку. Конечно, это было не так. Оминис знал, Поппи — не из таких людей. Но необратимая трещина уже побежала по их отношениям. Он не мог уйти, оставить их двоих с их бедой. И не мог уйти потом, когда миссис Свитинг все же умерла — кем бы он был, если бы бросил Поппи наедине с её горем? Обреченный роман длился в общей сложности два года. Поппи сама заговорила о расставании — она была очень смелой девушкой. — Мне жаль, что так вышло, — голос Ним вырвал его из воспоминаний. Оминис покачал головой. — Всё вышло, как и должно. Я не создан для любви и семьи, просто должен был понять это раньше. Ним молчала. Он почти кожей чувствовал на себе её пристальный взгляд. — Иногда мне кажется, что ты стал другим человеком после скриптория. — Ты не знала меня толком ни до, ни после, — резко возразил Оминис. И всё же это было примечательно, как точно она уловила момент, когда рубеж был пройден. Тот же Себастьян, к примеру, был уверен, что Оминис изменился после того, как они вылечили Анну.