Чёрная овца

Утром Оминис не сразу понял, где проснулся. В гостиной, где обустроил себе уголок за трансфигурированными ширмами. Поежившись от неуютного чувства — теперь он больше ценил такие мелочи, как уединение собственной спальни — поднялся с постели. Сны ему снились странные: полная мешанина из старых воспоминаний и сюрреалистических грёз, предсказуемо, с Нирмеей в главной роли. Он даже затруднялся сказать, был сон приятным или нет. Из кухни доносились голоса. Видимо, Меропа и Ним завели знакомство без его участия. Оминис несколько минут сидел на краю кровати и настраивался: казалось, без этого его снова начнёт заносить. Взять, к примеру, вчерашний разговор, в котором его внезапно потянуло на сплетни и личные истории. Ему бы стоило вести себя более сдержано. Хотя, в целом, во вчерашней беседе не было ничего предосудительного. Так бы могли поговорить любые два однокурсника, успокоил себя Оминис. С помощью чар он привёл себя в порядок и отправился на кухню. — Доброе утро! — приветствовала его племянница. Судя по голосу, от нового знакомства она была в восторге. — Доброе утро. Я вам не помешаю? — Конечно, нет. Сейчас, я соберу карты. — Карты? — Мисс Киттс учит меня гаданию! — восторженно поделилась Меропа. — Вот как? — спросил Оминис, аккуратно лавируя между отодвинутыми стульями. Маленькая кухня с появлением трёх человек стала ещё теснее. — Я в последнее время прониклась интересом к прорицанию. Понимаешь, после всех этих точных наук и боевой магии хочется порой отвлечься на что-то более абстрактное. — Интересное замечание. И что же говорят карты? — О-о, они говорят, что сейчас творятся судьбоносные вещи, которые повлияют на судьбы тысяч людей, на годы и десятки лет вперед, — подчеркнуто таинственным тоном произнесла Ним. Оминис усмехнулся. — Прямо здесь, на этой кухне? — Конечно. — В таком случае, я надеюсь, тысячам людей никак не повредит моё желание съесть кусочек пирога. Неторопливо завтракая, они завели ничего не значащий диалог о погоде — погода стояла замечательная, за ночь намело еще больше снега, но к утру снегопад прекратился, и всё стояло белое и аккуратное, будто накрахмаленная скатерть у педантичной старушки. Вскоре Меропа извинилась и ушла отдыхать в спальню. — Ты уж меня извини, но тебе стоит позаботиться о внешнем виде девочки. А то кажется, что ты держишь её в подвале в прошлогодних обносках. Я ей пока подарила одну из своих мантий. — О, конечно, — смутился Оминис. — Я не знал. Мысль о том, что придется позаботиться о племяннице, уже не вызывала прежнего отторжения. Меропа не отличалась особыми талантами, но была вполне сообразительной, хлопот практически не приносила. Она быстро освоила пару бытовых заклинаний, которым он её обучил. Её воспитание, конечно, было кошмарным. Она едва умела читать, знала едва ли десяток заклинаний, и Оминис постоянно одергивал себя, чтобы не делать ей постоянных замечаний: «Не сутулься», «Не клади локти на стол». Он стал чаще ловить себя на мысли, что если бы у него самого была дочь, он бы скорее убился, чем относился бы к ней, как Марволо — уж точно постарался бы дать ей лучшее образование. Всё чаще его рассуждения касались судьбы Меропы. Если он хотел хорошо её устроить, ей нужно было образование. Можно, конечно, договориться, чтобы ей дали сдать СОВ, но пройдут годы, прежде чем она дойдёт даже до этого уровня. Как вообще Ним удалось наверстать программу за какой-то год? Было бы славно, если бы у Меропы открылся какой-нибудь талант. К тому же прорицанию, или, например, к зельеварению — сумела же она как-то опоить того магла? Тогда бы можно было сосредоточиться на одной сфере, которая дала бы ей практическую профессию. Всё же мысль, чтобы до конца жизни содержать племянницу и её ребёнка, несколько отпугивала Оминиса. — Какой у нас сегодня план? — спросила Ним, допивая чай. — В первую очередь, надо все подготовить к ритуалу. И провести контрольные замеры. Потом уже остальное: надо бы наведаться в Косой Переулок. — В Переулок сильно нужно? Может, это перенесём? — А когда? Когда я буду восстанавливаться после ритуала? Ним пожала плечами. — Там красиво перед Рождеством. Тебе бы стоило всё увидеть своими глазами. Оминис колебался. — Хорошо. Надеюсь, мои глаза действительно останутся при мне. Тогда приступим? *** — Так, теперь нужно в последний раз проверить записи, — он всё вертел в руках записную книжку. — Не нужно. Мы их годами составляли и проверяли. Ещё не хватало поддасться мандражу и исправлять правильное на ошибочное. — Может, ты и права. Хотел бы он обладать таким же спокойствием. Но, конечно, это не ей предстояло быть в роли подопытного кролика, на котором используют убийственную комбинацию редкой древней магии и наработок самого Слизерина. Подумать только, если все пройдет по плану, он вернет себе зрение. Они готовились к этому восемь лет! Кроме теоретических исследований и экспериментов на животных, Оминис учил себя видеть — просматривал сотни чужих воспоминаний в Омутах Памяти, сотни визуальных образов при легилименции. Но обрести зрение как постоянную способность — перспектива будоражила. Было бы любопытно взглянуть на Ним. Он уже видел её в воспоминаниях кого-то из сокурсников — её семнадцатилетнюю версию. Сильно ли она изменилась за эти годы? Раньше люди для него были почти бесплотными образами — голосами, походкой, те, кого доводилось потрогать — набором ощущений и текстур. Неужели потом к этому прибавится нечто новое? Всё же хорошо, что ритуал проведет именно она. Гораздо проще довериться человеку, с которым вы вместе пережили некоторое дерьмо. Даже несмотря на всё вышеупомянутое дерьмо, несмотря на его собственные заскоки, не дававшие ему годами даже сочинить вежливый ответ на письмо, они неплохо сработались. Теория и практика — получился отличный тандем. Поэтому, не стоило его рушить. Нужно вести себя профессионально, не давать всплыть на поверхность глубоко похороненному дерьму, приманенному запахом ностальгии. Оминис накинул на плечи тёплую мантию. Собрав необходимый реквизит, они направились к месту проведения ритуала. Дом стоял на отшибе, на кромке леса, так что подходящая поляна находилась совсем недалеко. Было важно провести все на природе, где никакие рукотворные предметы не помешают свободному течению энергии. Вообще, большая часть их расчетов и формул, рунных цепочек и заклятий касалась не самих чар, а мер предосторожности — они хотели сделать колдовство обратимым, на случай, если что-то пойдет не так. Слизерин в своей книге на подобные мелочи не растрачивался. Да и если бы они сами наткнулись на эти заметки еще в школе, наверняка не стали бы так заморачиваться — провели бы эксперимент в заброшенном туалете на большом перерыве. Школьникам вряд ли бы хватило ума, осторожности и опыта разбираться в деталях, к примеру, как повлияет на колдовство специфика болезни Оминиса. Он невольно вспомнил, как, практически без подготовки, провёл тёмномагический ритуал с неизвестной реликвией и человеческой жертвой. Он до сих пор задавался вопросом: заклятие Анны разрушилось, потому что артефакт действительно помог, или только потому, что Руквуд был мёртв? Какими последствиями могла аукнуться подобная неосмотрительность? По крайней мере, с Анной всё пока было в порядке. Пытаясь отвлечься от тревожных мыслей, Оминис наклонился, зачерпнул горсть снега. Холод заколол ладони, талые струи потекли между пальцев. Он любил зиму, любил снег. Холод остужал страсти, колкий полог скрывал следы самых неприглядных деяний под аккуратным, приглушающим звуки одеялом. Тишина зимой была абсолютно особенной. Талый снег в руках наполнял душу почти забытым ощущением лёгкости. Ним уже отошла далеко вперед, осматривала поляну и начала накладывать маглоотталкивающие чары. Некоторое время Оминис просто стоял, позволяя палочке, зажатой в замерзшей и влажной ладони, очерчивать ее силуэт, правильные и выверенные движения. Тихо подошёл со спины. В порыве вдохновенного ребячества подкрался и приложил ледяные пальцы к её шее. Он ожидал, что она вздрогнет и взвизгнет, но вместо этого ему врезали локтем и тут же отбросили наземь Депульсо. «Чёрт, нашёл, с кем шутить». — Мерлиновы панталоны, Оминис! — она приблизилась, опустилась на колени перед его распростёртым телом. — Извини, я не специально. Оминис уже направил палочку на собственное лицо, излечивая разбитый нос простыми целительными чарами. И, словно с каждым часом, прошедшим с её прибытия, он терял толику интеллекта, дёрнул её за локоть, заставляя потерять равновесие. Ним упала сверху, оперлась локтями на землю по обеим сторонам от него. Тепло её тела — словно его стукнули Империо, последние мысли вышибло из головы. Он лежал, точно парализованный, ощущал её дыхание, прядь волос, щекочущую лоб. Чем она ответит? Отчитает его, поцелует, закопает в снег? Он не знал эту Нирмею, не знал, что от неё ждать, и это предвкушение — что бы она ни сделала — ударило в голову сильнее, чем огневиски. Пульс колотился в венах. Она промолчала. Перекатилась на спину, на снег рядом с ним. — Ну и что это было? Стоило ей отдалиться, чары словно разрушились. Оминиса ошпарило стыдом. — Извини. Я просто нервничаю. Сам не свой, — пробормотал он. Он остался лежать на снегу, приложил холодные ладони ко лбу, остужая жар. Вскоре с земли поднялась Ним. Чарами отряхнула с себя снег. Оминис последовал её примеру. — Займёмся делом. В полном молчании они накладывали маглоотталкивающие чары, затем защиту против волшебников — чтобы по чистой случайности никто не наткнулся на это место посреди ритуала. Разместили заготовки рунных цепочек, их предстояло наполнить силой перед самим действом. Дело было сделано. Еще Оминису предстояло записать все свои жизненные показатели, от пульса и давления до состава крови, чтобы сравнить после эксперимента. Но сейчас этого делать не стоило. Возвращаясь через заснеженный лес домой, он ругал себя. В привычной к самоанализу голове вертелись десятки предпосылок и причин. «Неужели я настолько соскучился по женскому обществу, что вытворяю импульсивные выходки?» Иногда, когда Оминиса начинало тяготить одиночество, он приглашал понравившуюся ведьму на свидание — обычно, в оперу, за которой следовал ужин, а зачастую и продолжение. Но ему не пришло бы в голову ронять в снег ни одну из своих пассий. «Это интересный вопрос: меня тянет просто к произвольной женщине, или именно к ней?» У Нирмеи всё же было преимущество перед остальными: она уже знала в лицо самые уродливые скелеты в его шкафу. Какой обжигающе горячей казалась её шея под ледяными пальцами! Оминис сжал зубы, заставляя себя выкинуть из головы подобную чепуху. Была сотня причин удерживать себя от напрасных надежд, импульсивных поступков и мятежных мыслей. Начиная с того, что им еще работать вместе над этим специфичным экспериментом, заканчивая, что по сути своей его интерес не был ничем хорошим. Он просто застрял в этом интересе — промежуточном звене между безразличием и симпатией. Еще со школы. Злился на её присутствие там, где не положено: в Крипте, в секретах его семьи, бок о бок с Себастьяном. Был благодарен за крохи сочувствия, которые мог принять, и проблески здравого смысла. Надеялся, что разорвав все связи, заставит интерес угаснуть, но он снова поднял голову, стоило ей появиться вживую. Просто потому, что он одинок и у него нет других вариантов. Потому что довериться ей проще, чем рассказывать какой-либо другой женщине всю свою предысторию и надеяться на принятие. Эти причины так же далеки от любви, как попытки Меропы бороться за свое счастье с тем маглом. В дом вернулись молча. На остаток дня Оминис забился в подвал — всё равно нужно было варить зелья для Меропы. «И всё же мне стоит хотя бы извиниться». К вечеру он поднялся из подвала, привел себя в порядок, стирая запах бадьяна и ингредиентов похуже. Заварил чай — сегодня никакого алкоголя. Смиренно постучал в дверь собственного кабинета. — Проходи. Они расположились на том же месте, что и вчера, только настроение уже не располагало к сплетням. Оминис тщательно обдумывал потенциальные темы для разговора, только Ним опередила его: — Я могу задать личный вопрос? — Конечно. — Тебе действительно нравится работа целителя, или ты так пытаешься искупить зло твоей семьи? Какой точный вопрос. Оминис сделал глоток обжигающего чая, выдерживая паузу. Всё же, у неё особенное чутьё. Видеть слабые места людей, уметь определять, куда нажать, чтобы расположить к себе, убедить, или наоборот, задеть. — Целительство — это сложное искусство, интересное в своей комплексности. Мне нравится помогать людям, чувствовать себя полезным. Он буквально кожей чувствовал её пристальный взгляд. Угадал движение — лёгкий кивок. — Тогда позволь и мне задать личный вопрос. — Конечно, — она откликнулась, полностью скопировав его интонацию. — Почему ты решила приехать и вернуть мне зрение? Он ожидал самого нейтрального и непринужденного ответа, про то, что это будет уникальный прецедент, про эксклюзивные знания о древней магии, скрытые в книге Салазара, но Ним медлила с ответом — как до этого медлил и он сам. Только он уже не мог сказать: придумывала ли отговорку или наоборот, подбирала самые точные и искренние слова. — Мне свойственно зацикливаться. На вещах, на людях. Я принесла тебе боль — спустилась в Крипту, уговорила войти в скрипторий, запустив целую цепь событий. И я хотела это исправить. Но мне не дали возможности. И вот, годы спустя, я пишу письма, на которые не получаю ответа, возвращаюсь в Британию, лишь бы хоть как-то тебя достать. Её ответ настолько перекликался с тем, что он сам чувствовал в её сторону, что не мог быть искренним. Оминис поморщился, принимая укол. — Злишься на меня? — Злюсь. Её интонации всегда немного преувеличенные. Она говорила правду голосом, полным иронии, и говорила абсурдные вещи серьёзным, размеренным тоном, и зная, что он знает её привычки, пользовалась этим, перемешивая правду и насмешку, вкладывая в интонации столько эмоций, которые его, чувствительного к подтекстам, лишь сбивали с толку. — За то, что я повалил тебя в снег? — Оминис попытался уйти от темы, усмехнулся, будто говоря «какие же это всё глупости!» — За то, что ты годами игнорировал меня. А до этого считал не более чем приложением к Себастьяну. Оминис медленно выдохнул. — Извини. Я действительно сожалею, что вёл себя как глупый, обидчивый мальчишка. Она склонила голову. Было поразительно, как он угадывал её жесты — будто ощущал на расстоянии её присутствие, не с помощью чар — чистым чутьём. Он отодвинулся от стола, позволяя себе отпереть и выдвинуть один из ящиков. В нём, расширенном чарами, в подписанных коробках аккуратными стопками хранились письма. Скользнул пальцами, выбирая нужную стопку, протянул Нирмее. Она равнодушно пролистала стопку старого, исписанного пергамента. — Спасибо. Я помню, что тебе писала, — её тон был сух. Всё, что он хотел ей сказать — что не сжигал письма, хранил их аккуратно. Оминис помедлил. Отпер другой ящик. Новая стопка — на этот раз его собственные черновики. Он действительно пытался ответить на её письма, но это было почти пыткой — найти слова, выдержать дружелюбный тон… На этот раз Нирмея уделила письмам больше внимания. Не дожидаясь, пока она просмотрит их целиком, Оминис поднялся с места, отошел к окну, повернувшись к ней спиной. Пейзаж за окном был ему недоступен, но холод стекла под пальцами давал опору. Чего он от неё желал? Примирения? С тихим шорохом пергамент перелистывался под её пальцами. Это занимало у неё подозрительно много времени. В этих черновиках редко бывало больше пары строк. «Здравствуй, Нирмея. Я получил твои письма. Позволь мне извиниться за ответное молчание — не было времени…», «… не мог собраться с мыслями», «честно говоря, я не знаю, что написать в ответ» — редко когда он преодолевал эту часть, где искал оправдание тому, что её совы отправлялись обратно без встречного письма. Большая часть пергамента оставалась пустой. Часто он бросал эту затею даже на середине предложения. Почему она так долго читала эти черновики? В них редко бывало больше пары предложений. Кроме, конечно, того, которое он никогда не собирался дописать и отправить. «Дорогая Нирмея, как же легко писать письмо, которое ты никогда не получишь». Оминис стиснул зубы, подавляя порыв вернуться и выдернуть из её рук то, что не должно было к ней попасть — или сжечь прямо у неё в руках невербальным заклинанием. В том письме изливалось слишком многое: его ярость, обиды, самые абсурдные обвинения — строго говоря, она ничего ему не была должна — его метало от разочарования к восхищению, от обид к тоске, от тоски к распущенным фантазиям… «Больше всего я жалею, что упустил возможность прикоснуться к твоему лицу. Я никогда не узнаю, как ты выглядишь. Я хотел бы знать, так же спокойно твое лицо, как и голос, когда ты предлагаешь ужасные, опасные вещи. Я бы хотел хотя бы в своем воображении очертить контур твоих глаз, губ — всего твоего тела. Без препятствий ткани, дурацких мантий, пыльных роб — знать, каково это, ощущать пальцами тепло твоей кожи. Изучить так, как не дано даже тому, кто обладает зрением, прикасаться так, как никому не позволено. Как захочется мне. А мне захочется многого. Чтобы ты сбросила эту маску невозмутимости, чтобы молила меня, наслаждалась моими прикосновениями и желала большего…» Точно ли это письмо там, в стопке? Почему он не выбросил его и не сжег, как только закончил писать? Нирмея молчала. Её дыхание было спокойным и ровным — медленным и размеренным, будто она умышленно не позволяла вдохам и выдохам выдать её истинные эмоции. Оминис сжал зубы. Эти пассажи были написаны давно. Им никогда не предполагалось попасть в её руки. Нет причин посыпать голову пеплом и утопать в стыде. Если она смутится и оскорбится сейчас — значит, он ничего о ней не знает. Если будет насмехаться и припоминать, он уж как-нибудь переживет. — Спасибо, что показал, — её голос был мягким. — Мне стало легче.