Чёрная овца

— Спасибо, что показал, — голос Ним был мягким. — Мне стало легче. Это была лучшая реакция, на которую он мог надеяться после того, как в её руки по его собственной небрежности попал этот чудовищный опус, сочетающий в себе худшие черты юношеской истеричности и эротической беллетристики. — Рад помочь, — коротко ответил Оминис. Вернуться назад, занять место напротив неё было практически невыносимо. Усилием воли он заставил себя выкинуть из головы все лишнее и вести себя непринужденно. — Ты слишком много думаешь, — заметила Ним, делая глоток из чашки. — И не о том, о чем следует. — А ты, стало быть, знаешь, о чём я думаю, — раздраженно откликнулся Оминис. Может, она и знала. Он чувствовал себя как на ладони перед ней. — Скажи прямо, в чём проблема, и покончим с ней. Оминис откинулся на спинку стула, направил палочку на окно, распахивая его, впуская в помещение холодный воздух. Сквозняк зарылся в волосы, остудил лицо. — Я не знаю, как к тебе относиться. И как себя с тобой вести. Пожалуйста, если ты сможешь, не обращай внимания, когда меня заносит. Просто я… «Просто ты для меня в первую очередь будешь странной пятикурсницей с Рейвенкло. И я сам словно возвращаюсь в то время, когда я был лишь глупым пятнадцатилетним мальчишкой». — Чего ты от меня хочешь? — её интонации всё ещё были мягкими и аккуратными. — Сам не знаю. В это же мгновение ответ сам собой пришел на ум, до отвратительного простой и очевидный: «тебя». — Я хочу тебя, — он заставил себя произнести это вслух. Нирмея откинулась на кресле, запрокинула голову — столько торжества почудилось ему в этом жесте. «Ей ведь действительно было обидно», — вдруг подумал Оминис, — «за все эти неотвеченные письма. Она приехала сюда получить подтверждение, что чего-то для меня стоит». Как и он сам надеялся получить подтверждение. Ответ на вопрос: «Зачем ты сюда приехала?» — «Всё ради тебя, дорогой Оминис, скучала по тебе, жить без тебя не могла». И пусть она сейчас молча торжествовала над ним — это торжество делало её ближе, ставило их на одну ступень: они делили на двоих одних демонов. — Тогда в чём наша проблема? — её голос неуловимо поменялся, стал чуть ниже, бархатистее. Её интонации несли сами по себе смысл: бесстыдно неприкрытое предложение. Будто в голову ударил огневиски: мысли туманились, по венам потекло тепло. — Проблема в том, что нам ещё работать вместе. Что мы друг друга толком не знаем. Что я сам не до конца понимаю, почему я испытываю то, что испытываю. — Ты не сможешь со мной работать как ни в чем не бывало, если переспишь со мной? Что случится в худшем случае? «Мерлин, она меня уговаривает?» Оминис не нашёлся, что ответить на чёткий, конкретно поставленный вопрос. В худшем случае всё откатится на ту стадию, что была и до её приезда. Почему он вообще сопротивляется? Зачем ищет причины не поддаваться желаниям? «Это называется "здравый смысл"». Не в силах усидеть на месте, Оминис поднялся на ноги, сделал шаг вперёд, навис над креслом, в котором сидела Ним. Её голова запрокинута, взгляд почти физически ощущается на его лице. Руки расслабленно покоятся на подлокотниках. Дыхание медленное, глубокое, мерное. Время будто замедляется. — Можешь начать с лица, — улыбается Ним. И он прикасается. Ведет пальцами вдоль скулы, по щеке, больше лаская, чем исследуя. Чуть приподнимает подбородок. Пальцы скользят ниже, по шее — какая у неё нежная, горячая шея! — там бьётся жилка: Ним может контролировать дыхание, но не пульс. Оминис упирается коленом в кресло, склоняется еще ниже, еще ближе — чувствует лицом её тепло. Губ касается дыхание. Но поцелуешь её — пути назад не будет. Он отстраняется, но пальцами продолжает вести по коже. Обратно, к губам — тёплым, приоткрытым. Она сидит молча, без движения, покорно и расслаблено принимает прикосновения. И вместе с тем будто вся власть принадлежит ей. Пальцы оказываются в её волосах. Оминис вытаскивает шпильки из прически, позволяет прядям свободно упасть. Её руки всё так же лежат на подлокотниках, давая иллюзию, что он сможет остановиться, если захочет. Оминис опускается ниже, расстегивает пуговицы на её жилете, не встречая никакого сопротивления, расстёгивает и блузу. Готов поклясться: она улыбается, наблюдая, как он сдерживает торопливость в своих движениях. Её обнажённая грудь покрывается мурашками, когда он бесцеремонно касается. Накрывает ладонью, легко сжимает, скользит пальцами вокруг соска. Отрывается на мгновение, чтобы полностью освободить от одежды и отбросить её прочь. Собственное возбуждение уже очевидно, особенно для неё, наблюдающей снизу вверх в согревающей близости их тел. Плевать. Важно не само телесное удовольствие, важно ощущение — это мучительно-сладостное напряжение в теле, в груди, в мыслях. Сам факт, что он нависает над ней, прикасается так. Оминис склоняется ещё ближе, пока её обнажённое тело не прижимается к ткани его рубашки. Он всё ещё одет. Это даёт иллюзию контроля и власти. И всё же мурашки бегут по его коже, когда он чувствует даже через ткань её твёрдые соски. Целует шею, прикусывает раскаленную кожу — руки тем временем скользят по животу и ниже, между её ног. Ним стонет — едва слышно, он, скорее, улавливает вибрацию её горла, чем звук. Пальцы скользят уверенно, настойчиво, лаская, Оминис улавливает каждое неосознанное движение, которым она подаётся навстречу. Горячая, влажная — сводит с ума, но ему важно, важно, важно довести её первым, даже не раздеваясь — одержать победу в негласном противостоянии, которое существует лишь у него в голове. Она всё ещё молчит, но дыхание шумное, хаотичное — как её движения под ним. Она наконец отпускает подлокотники, вцепляется в его плечи — Оминис не изменяет ритму, в котором его пальцы движутся между её ног. И когда она чуть слышно стонет, утыкаясь лбом в его грудь, когда хватка на плечах становится болезненной, он понимает, что победил. Отстраняется — чтобы избавиться наконец от своей одежды. Мокрые пальцы оставляют следы на ткани. Плевать. Ним обмякла в кресле — не видеть теперь практически невыносимо. Он подхватывает её на руки, переносит на кровать — всего пару шагов в этом тесном кабинете. Сгребает в кучу подушки и одеяла, опускает её на них животом. Ладони скользят по ягодицам, пояснице, спине. Упираются в плечи. Он входит. Удовольствие разрядом пронизывает тело, он едва удерживается, чтобы не сорваться сразу же в эту бездну. Безумно горячая, влажная — он наслаждается каждым движением. Толчки глубокие, резкие, но неспешные, сам не осознавая, он воспроизводит ритм её дыхания. Наваливается сверху, тёплая мягкость её кожи — одно клубящееся облако удовольствия, концентрирующегося в одной точке. Чем больше хочется растянуть миг этого наслаждения, тем нестерпимее оно становится. Переполняет тело, заставляет двигаться быстрее и порывистее. Оминис сжимает её в руках, пытается притянуть ещё ближе к себе, будто это физически возможно, вбивается в горячее, нежное тело — срывается в оглушающий до звона в ушах оргазм. Сердце всё ещё колотится, по телу разливается тёплая, расслабляющая истома. Оминис тянется за палочкой, ленивым жестом приводит в порядок их обоих и разваленную постель, прежде чем ничком упасть на подушки. Ним, не говоря ни слова, пристраивается у него на плече. *** Утро снова накрыло растерянностью и дезориентацией: Оминис не ожидал проснуться на трансфигурированной кровати в своем кабинете. Постель всё ещё хранила тепло и запах Ним, но её уже не было. Он растянулся на спине, давая себе несколько минут поплавать в водовороте вчерашних воспоминаний, ощущений и запахов, осколков сна. Сегодня был важный день. Оставляя всё, случившееся до рассвета, во вчерашнем дне, Оминис оделся и отправился в ванную, а после того, как привёл себя в порядок, спустился вниз. Ним и Меропа оказались на кухне. На этот раз Нирмея учила её Депульсо: не самое полезное в быту заклинание, на его вкус — Оминис не мог не вспомнить, как его не далее как вчера швырнули им наземь — но почему бы и нет. — Ну, что, готов? — спросила Ним вместо приветствия. На удивление, он был готов, мысли были собранными и ясными. Оминис ожидал, что бурная ночь лишь осложнит их отношения, но, похоже, они действительно были способны оставить это за рамками. Он даже не особенно чувствовал мандраж перед ритуалом. Лёгкий завтрак был съеден. Предупредив Меропу не тревожить их, они собрали всё необходимое и отправились на подготовленную поляну. Ним освежала чары вокруг поляны, Оминис разворачивал в её центре покрывало с вышитыми рунами — так надёжнее, чем чертить их на земле. Поставил на край сумку с медицинскими зельями. Накинув согревающие чары на покрывало и себя, он начал раздеваться. Сегодня он делал это с полной непринужденностью — не переспи они вчера, было бы несколько неловко. Сняв рубашку, Оминис выпил обезболивающее зелье и опустился на покрывало. Нирмея закончила с внешними чарами и подошла к нему, достала из сумки пузырёк с особым зельем и кисточку. Бесцеремонно перекинула ногу через Оминиса, усаживаясь на его коленях — вряд ли бы позволила себе такое раньше. Прохладный кончик кисточки скользнул сперва по одному виску, затем по другому, вычерчивая символы. Думает ли она о двусмысленности их позы? Подобные мысли посещали Оминиса, но уже не в мучительно искушающем ключе. Он чувствовал себя расслабленно и почти уютно. Не удержавшись, положил руку ей на бедро. — Не отвлекай меня, — пробормотала Ним, вычерчивая очередную руну у него на груди. Она закончила, поднялась на ноги — ледяной воздух заполнил её место, заставляя кожу покрыться мурашками. Собрала всё лишнее — зелья, одежду — убрала за пределы круга. — Скажи, когда будешь готов. Онемение от обезболивающего зелья уже расплывалось по лбу и щекам. Нирмее предстояло сперва выжечь его собственные, слепые глаза, а потом с помощью древней магии создать в глазницах новые — как она воздвигала из ничего колонны и арки, только органику. Руны на его плечах и лице направят энергию в новый орган, позволяя прижиться. Цепочки на покрывале, если понадобится, позволят развернуть весь процесс вспять, если что-то пойдёт не так. Всё легко и изящно. Оминис почти не чувствовал, как она подняла его веки и направила кончик палочки на правый глаз. Чувство было абсолютно не болезненным, но неприятно свербящим. Разницы между невидящим глазом и его отсутствием он и не почувствовал вовсе. Ним обработала глазницы обеззараживающим зельем — а затем в него хлынула сила. Ощущение древней магии, буквально вливаемой в него, заставляло ребра вибрировать, перехватывало дыхание. В какое-то мгновение Оминису показалось, что его вышибло из тела, слило с чистой энергией, и он был везде: в Нирмее, в земле и деревьях, в птицах на голых ветвях и в спящих в коре жучках — дотянулся и дальше, до собственного дома, почувствовал Меропу на расстоянии, почувствовал кружащихся в вышине сов… Он потерял сознание, а когда пришел в себя спустя несколько минут, перед веками пылало сияние. Возникшее из ниоткуда, оно делило пустоту под веками на тьму и свет. Глаза резало, начали течь слёзы — Оминис щурился и часто моргал, не понимая, что делать. — Тише, тише, — Ним помогла его неловкому барахтанью на покрывале, помогла подняться и сесть, протянула очки с затемненными стеклами. Тёмные линзы приглушили режущее глаз свечение — и Оминис понял, что это просто снег, сияющий в своей белизне. Несколько минут он только и мог, что вертеть головой по сторонам, с замиранием сердца узнавая в плывущих вокруг цветных пятнах образы, которые знал лишь по описаниям или видел в омутах памяти. — Не напрягай слишком глаза. Оминис послушно опустил веки, покидая ранее недоступный сияющий мир и возвращаясь в привычную тьму. Ним накладывала различные диагностические чары, записывала результаты, делала пометки. — Хах! — не сдержала победного возгласа. — Получилось! — Невероятно, — выдохнул Оминис, осторожно приоткрывая глаза и украдкой подглядывая, точно ребенок, у которого перед сном забрали красочную книжку, но он тайком всё же подсматривает еще одну последнюю иллюстрацию. — С ума сойти. Управились за какую-то четверть часа. Ним покачала головой. — Ты только без сознания пролежал двадцать минут. И, по-хорошему говоря, это заняло у нас восемь лет. — Спасибо, — прошептал Оминис, прислоняясь к её плечу. Ним обновила согревающие чары, подала ему одежду. — Двадцать лет я хотела сделать это. Внезапно стало горько. В качестве извинений за Крипту и Скрипторий? — Ты имеешь в виду, трахнуть меня? Ним рассмеялась. — О, Мерлин, я случайно пересадила тебе себастьяновское чувство юмора! — Что теперь? Ты уедешь? — Мы договаривались, что я останусь, пока ты окончательно не восстановишься и мы не убедимся, что не вылезли побочные эффекты. Но если тебя стесняет моё присутствие… — Вовсе нет. Собрав вещи и развеяв остатки чар над поляной, они отправились домой, праздновать. Но празднования не случилось — у Меропы отошли воды.