Рыболовные сети

      Лампочка в номере мигает. Вспышкой высвечивает чёрное пятно на холсте, а потом вдруг погружает комнату в полумрак. Эти вспышки сбивают Арсения с толку, заставляя замереть с кисточкой в руках.       Как у Капитолия может быть достаточно денег на собственный трахательный отель, но недостаточно, чтобы поменять лампочку? А, может, и камеры, понатыканные в коридоре через каждые пять метров, тоже неисправны? И тогда получается не так уж и пристально Капитолий следит за ними, ограничиваясь теми камерами, которые ещё не сдохли.       Нет, опасно пускать надежду в своё сердце. Оказавшись там, она разорвёт его изнутри, заставив поверить в невозможное. Поверить в то, что Арсений когда-то окажется за пределами сияющей Столицы у себя дома в родном четвёртом Дистрикте.       Арсений трясёт головой и передёргивает плечами, стряхивая с себя наваждение. И несмотря на его движение, вокруг всё так же тихо. Только неисправная лампочка потрескивает, но никакого позвякивания крючков, качающихся на сети и цепляющихся друг за друга.       Уже почти два месяца он носит рыболовные сети исключительно в коридорах, но никак к этому не привыкнет. Хлопок футболки мягко касается кожи и не тревожит шрамы, оставшиеся на коже после общения с особенно страстными покупателями. Раньше, стоило сети коснуться шрамов, они вспыхивали болью, напоминая о каждом эпизоде. А теперь Арсений помнит только касания Антона, будто других и не было.       Сердце горько сжимается, когда Арсений снова ведёт кисточкой по холсту. Широкая чёрная полоса тянется слева направо — это его жизнь после Игр и до встречи с Антоном. Он болтает кисточкой в стакане, окрашивая воду в угольный. Чёрный прочно сцепился с волосками кисточки и не вымывается до конца. И даже когда Арсений набирает на кисть белый, по краям тот становится серым. Чёрный всегда берёт вверх над белым. И Арсений может сколько угодно романтизировать их отношения (до чего странное слово!) с Антоном, но неприятные вопросы вспыхивают ярче любых цветов.       Сколько ещё таких номеров у них осталось? Сколько раз он сможет отвести с лица антоновы кудри и чмокнуть его в нос до того, как наскучит ему? Сколько раз ещё рассмешит Антона до того, как он назовёт его шутки глупыми? И как скоро слухи об их близости дойдут до Президента, после чего Антону спешно подыщут подходящую партию, а Арсения отправят в утиль?       Чёрный белый поглощает — в этом нет никаких сомнений. Арсений вдавливает кисточку в холст, набирает ещё светлой краски, но чёрный не перекрыть. И кто знает, может редкие островки белого, которые ему удалось отвоевать у темноты, это всё, что ему осталось? Что, если уже сегодня Антон не придёт?       — Ты зебру рисуешь?       Арсений вздрагивает и оборачивается. Антон стягивает с себя свой роскошный жемчужный пиджак и кидает на пол. Мигающая лампочка высвечивает его румянец на щеках, и Арсений внезапно смущается тоже. Всё-таки, он занимается «непозволительными видами деятельности во время бронирования». И если бы сюда ворвался персонал, ему срочно пришлось бы засовывать себе в жопу кисточку и уже в таком виде что-то лепетать про фетиш клиента.       — Я не знаю, что такое зебра. Или кто, — признаётся Арсений.       Иногда их разрыв в социальном плане невозможно игнорировать. У Шаста за плечами лучшее образование Капитолия, у Арсения — школьное с уклоном в плетение сетей и ловлю рыбы. Единственное его преимущество в том, что Арсений потрясающие завязывает узлы в шибари.       — Животное такое, — объясняет Антон. — Вроде лошади, только в полосочку. Полоса белая, полоса чёрная.       Арсений споласкивает кисти и кладёт на мольберт. Он ещё ни разу не нарисовал что-то конкретное. Только абстрактные цвета и вспышки, которые ни во что единое не собираются. Может, именно это больше всего о нём и говорит?       Сердце Арсения распалось на кусочки ещё где-то в поезде, который унёс его из родного дистрикта в Капитолий. Потом инфекция разъела его изнутри во время Игр. А уже после работа на износ жопы и горла разорвала его на мельчайшие части. И все эти части он выплёвывает на холст, а потом неизменно выкидывает в конце дня.       Шасту он врёт, что уносит эти недокартины в свою комнату. Но у него в комнате шмон каждую неделю. Наличие красок, кистей и даже мольберта он сможет объяснить ролевыми играми для покупателя. Но вот изрисованные холсты… Где это видано, чтобы проститутки рисовали картины?       Арсений стягивает фартук, и вокруг него тут же смыкаются шастовы объятия. Они крепкие и надёжные, и все сомнения относительно их связи улетучиваются. Какая разница сколько она продлится? Главное, она есть сейчас, и не даёт Арсению распасться на части.       — Какие новости во внешнем мире? — фырчит Арсений, откидывая голову на плечо Шаста.       — Да ничего такого. Засуха в Одиннадцатом дистрикте. В Восьмом поймали несколько мятежников, они собирались ГЭС подорвать. А в штабе Арену обсуждают для следующих игр.       Вверх ногами лицо Антона смотрится нелепо. Но даже в таком положении Арсений замечает нервное покусывание губ и горечь в серо-зелёных радужках. А потом лампочка снова вспыхивает, и линии его лица сверкают розовым в искусственном свете.       — И я там просто бесполезно торчу сбоку и помогаю им планировать убийства, — Шаст неопределённо взмахивает руками, и в его ладонях на мгновение гнездится тьма, а потом лампочка снова вспыхивает, и они уже озарены светом.       У Антона такое — всё чаще. То, что Арсений сначала принял за юношеский максимализм, на деле оказывается крепкими зачатками экстремизма. За такое обычному человеку отрезали бы язык, а с родственником Президента всё, наверное, будет сложнее. Потому что придётся объяснять общественности его внезапную кончину.       — Откуда это вообще в тебе?       Антон вопросительно мычит, и Арсений понимает, что не удержал за зубами вопрос. Ему не хочется пояснять, вдаваясь в потенциально-опасные темы, потому что они, вроде как, и так ходят по кончику лезвия, рискуя сорваться вниз. Родственник Президента и проститутка — как начало какого-то анекдота. Но Антон уже разворачивает его к себе в объятиях, уже заключает его лицо в свои тёплые ладони и сменить тему невозможно.       — О чём ты, Арс?       Наслаждение от такого обращения расползается по коже электричеством. Ни «сладкий», ни «малыш» или «похотливый мальчишка», а три буквы его имени. Имени, которое он слышал под солёным солнцем родного Дистрикта и из уст своей матери.       — О тебе, Шаст, — торопится объяснить он, пока не растёкся в его ладонях. — Ты из самого богатого рода Капитолия. У тебя с детства по телевизору Игры, а в гостях вся светская тусовка. Откуда в тебе такая неприязнь к тому… как всё устроено?       — Наверное, надо было читать меньше книг и побольше слушать взрослых, — горько усмехается Антон. — Может, тогда получилось бы отбросить человечность и визжать от восторга, когда на Играх кто-то умирает?       Арсений гладит его по груди, и в его ладонь колотится сердце. Большое и тёплое сердце, в которое Антон принял его без всяких «но» и «если». Без всяких претензий, указаний, приказов. Просто раскрыл объятия и больше никуда Арсения не выпускал.       — У меня столько номинальной власти, а на самом деле… Я могу предложить оставить на Арене больше еды или сделать безопасные участки, но ведь в итоге… нет никакой разницы.       Исход, и правда, всегда один. Вне зависимости от того, что Шаст сделает, погибнут все, кроме одного. И даже у этого выжившего трибута никаких шансов на счастливую жизнь. Сплошные альтернативы, одна страшнее другой: слететь с катушек, продавать своё тело или стать ментором, до конца своих дней наблюдая за тем, как твои подопечные умирают в прямом эфире. Но смерти тоже бывают разные. Можно просто заснуть от холода или быть сожжённым заживо.       — Разница есть, — переплетает Арсений их пальцы. — Ты можешь облегчить смерть.       Арсений подталкивает Антона к постели. Раньше, стоило клиенту завести неловкую тему, Арсений соблазнительно закусывал губу, проскальзывал ладонью под ширинку, а потом насаживался на член без всяких растягиваний и прелюдий. Словом, делал всё, чтобы не обсуждать запретные темы и свести всё к близости. Но Антон — не покупатель, и для него близость — не про частоту фрикций, вдалбливающих член в задницу, а про нежность и теплоту касаний. И Арсений прижимается к груди Шаста, касаниями пальцев стараясь забрать хоть немного его переживаний.       — Если даже родственник Президента не может повлиять на систему, то никто не сможет.       Поверх груди Шаста Арсений смотрит на свою картину. Сплошные чёрные полосы с белыми крапинками. Крыть аргументы Антона ему нечем. Всё, что он делал последние годы — ублажал Распорядителей Игр. И его влияние может быть существенным только в том случае, если пустые яйца Распорядителя вдруг заставят его срежиссировать гуманную смерть на Арене.       — Вряд ли же ты один такой… — Арсений спотыкается, проглатывая слово «революционер», — такой адекватный. Может просто ещё не время?       — Ну конечно, пусть ещё пара сотен трибутов умрёт на Арене, вот тогда будет пора.       Антон бывает на редкость едким, когда дело касается обсуждения политики. Удивительно, что это про острый язык Арсения ходили слухи, когда Шаст с ещё большим презрением отцокивает комментарии. Сердце вдруг сбивается с ритма, высекая искру надежды. Получается, Антон доверяет себя такого, едкого и саркастичного, только Арсению, являя остальным только показательно-вежливую маску?       Но Арсений спешит утопить эту искру в темноте своего сердца, напоминая себе: «Ты — проститутка. Конечно, тебе можно говорить, что угодно». Что бы Антон ни рассказал тебе, ты можешь пищать об известных секретах сколько угодно убедительно. Никто не поверит мальчику по вызову, ублажающему высокопоставленных чинов.       Тревоги и опасения расползаются по пищеводу рвотными позывами, плодя глупые вопросы. Как часто я в твоих мыслях? Как надолго ты со мной? Ты на самом деле со мной или я просто сосуд для твоих секретов? Какой бы ответ Арсений ни услышал, он не найдёт в себе смелости посчитать его правдивым. И поэтому возвращается к их разговору, сглатывая свои тревоги.       — В Дистриктах всё больше мятежей, сам же говорил. И чтобы злоба переросла во что-то большее, нужна всего лишь искра. Какая-то ерундовая случайность.       — Случайность можно ждать десятилетиями, — устало трёт глаза Антон.       — Или она случится завтра, — возражает Арсений. — В этом главная прелесть случайности.       Антон притягивает Арсения к себе. Его руки смыкаются вокруг коконом, и в его тепле Арсений расслабляется. И напряжённые плечи Шаста тоже понемногу обмякают. Угроза внешнего мира никуда не исчезает, но здесь — в одной из многих комнат — они могут притвориться, что их не существует.       — Вот так тебя укрою от всего Панема, и чтобы никто тебя не нашёл.       — Ты и так укрыл, — мурлычет Арсений в шастовы ключицы. — Меня сегодня один долбоёб-постоянник выловил в коридоре и спросил, когда уже у меня в расписании свободный слот появится.       — И что ты ему сказал?       — Чтобы он взял самый огромный фаллос и засунул себе в задницу.       Антон смеётся, и его кудряшки щекочут арсову шею. Но в этом смехе легко различима горечь — вопрос времени, когда круглосуточная шастова бронь начнёт вызывать подозрения. Сначала претензии начнут предъявлять постоянники, что не так страшно, но потом вопросы пойдут выше, вплоть до штаба. И тогда им придётся что-то с этим делать. Если, конечно, к тому времени они ещё будут вместе.       — Хотел бы я увидеть перекошенное лицо этого типа после твоего ответа.       Арсений только отмахивается, зная, что правда Антону не понравится. На самом деле после его ответа на лице постоянника застыла мерзкая смесь возбуждения и ярости. Трахать подчиняющуюся куклу с острым языком намного интереснее. Так что его язвительность отчасти и сделала его таким востребованным.       Куда бы разговор ни сворачивал — всё то горько, то больно, или и то и другое вместе. Пытаясь отвлечься, Арсений обводит взглядом комнату, но зацепиться в ней, кроме как за холст, не за что. На нём всего несколько неумелых мазков, и они зажигают Арсения идеей. Мгновение — и он тянется к холсту и краскам, пододвигая их к кровати. Если простыни запачкаются — не беда. Персонал отмывал вещи и пострашнее.       — Хочешь вместе что-то нарисуем? — и, ещё прежде, чем Антон отвечает, Арсений вручает ему кисточку. — Твой любимый цвет?       — Голубой, конечно. Как твои глаза.       Арсений тычет Антона в бок за такую откровенную лесть и первым набирает голубой на свою кисточку. Мазки получаются уверенными и широкими — перекрывают чёрный куда лучше белого. Антон позади него подтягивается на кровати, рассматривая краски.       Своей грудью Антон прижимается к спине Арсения, и последний запоздало понимает свою ошибку. Трудно концентрироваться на рисовании в тепле антоновых рук. И кисточка Шаста, нерешительно застывшая в воздухе, концентрации не прибавляет.       — Боюсь всё испортить, — признаётся Антон.       Воздух из лёгких вышибает, когда Арсений в этой фразе отчётливо слышит собственные переживания. Это он в их отношениях вечно ходит по краю с закрытыми глазами. Тычется в ладони Антона, млеет от его заботы, а внутри неизбежно точит страх: вдруг я сейчас всё испорчу каким-то неосторожным словом или касанием? Поэтому Арсений накрывает шастову кисть своей ладонью и говорит то, что повторяет сам себе:       — Не попробуешь… не попробуешь, — и оставляет на холсте первый штрих зелёного цвета.       Мазки Антона короче и резче его собственных. Будто зелёные травинки на весеннем лугу. Голубой цвет Арсений насыщает синим и возвращает к жизни давно забытый пейзаж из своего детства. Прибой шумит, и вода лижет кончики пальцев холодом. Но солнце тут же слизывает влагу с ног, обогревая их теплом лучей.       — У нас из дома в четвёртом Дистрикте было видно океан, — волны рождаются на кончике кисточки, — в хорошую погоду он такой тихий и спокойный. И на горизонте сливается с небом.       Арсений набирает на кисточку белый, и тот венчает гребни морской пеной. Разбиваясь о берег, волны возвращаются обратно в океан. Их разрушительная сила не способна добраться до зелёного луга, который Антон тщательно вырисовывает, высунув кончик языка. Арсений украшает полянку цветами. Набирает на кисточку самые яркие цвета — красный, жёлтый, оранжевый, а потом рисует на лепестках капли росы. Она переливается на солнце, слепит глаза, но Арсению и не нужно держать их открытыми. С закрытыми веками острее ощущается вздымающая грудь Антона. И это спокойное размеренное движение — будто обещание: у них впереди ещё много-много солнечных дней.       — А говорил, не умеешь рисовать, — восхищённо тянет Антон, откладывая кисточку, — тебе впору выставляться.       Арсений, правда, не знал, что он умеет. В родном дистрикте он был слишком занят работой, чтобы думать о такой глупости, как рисование. А в Капитолии у него тем более не осталось такой возможности в своей тесной каморке, которую ещё и регулярно обыскивают. Но эту картину он ни за что на свете не выкинет. Вырежет её с подрамника, свернёт в несколько раз и спрячет в самом надёжном месте. Чтобы потом, когда Антона рядом больше не будет, у него осталось что-то на память о них двоих.       Но пока Антон есть, и Арсений не намерен ни минутки их времени упускать.       — Будешь моим главным поклонником? — мурлычет Арсений, отодвигая от них мольберт.       Вместо ответа Антон обнимает его крепче, осыпая поцелуями шею. Касается его кожи трепетно, прижимаясь к шее, плечу или ключицам. Антон ведёт носом по его вискам и шепчет что-то неразборчивое и нежное. Арсению сложно расслышать из-за крови, стучащей в ушах. Один только шёпот Антона делает с ним то, что не делали сотни раздетых тел. Но что бы Антон не спрашивал, ответ всегда один.       — Да.       Антон на мгновение сжимает хлопок футболки, а потом проскальзывает под неё. Горячие ладони касаются кожи, и Арсений льнёт к этому жару. Антон шумно выдыхает, и его ладони застывают на талии, будто позабыв о том, что хотели сделать. Арсению хочется услышать этот звук ещё раз, поэтому он возмутительным образом елозит ягодицами на шастовых бёдрах.       Арсений много раз видел, как люди срывались. Как мгновение назад они нежно касались его, а потом, словно звери, вгрызались зубами, упиваясь его стонами. И особо не разбирали, от боли они или от удовольствия. Дыхание Антона рваное и тяжёлое, член настойчиво упирается в арсову поясницу, но прикосновения аккуратные и трепетные. Стоит Арсению отстраниться, он тут же остановится. Не дёрнет за руку, не рявкнет, не вопьётся губами сильнее. И эта свобода заставляет Арсения льнуть к Антону сильнее, прикрывая глаза.       Арсений ловит шастову ладонь и переплетает их пальцы. А после заставляет Антона шумно выдохнуть, направляя их под резинку своих штанов. Пальцы у Антона тёплые — кольцом сжимаются вокруг члена и замирают. Но и этого достаточно, чтобы мир вокруг закружился, распадаясь на части. Арсений плохо осознаёт себя в пространстве. Нервные окончания слишком заняты тем, чтобы под пальцами Антона дрожать и пронзительно гудеть. В голове звенящая пустота, и только когда она касается подушки, Арсений с удивлением понимает, что они уже лежат.       — Такой ты… — выдыхает Антон, и это всё, что Арсений может разобрать.       Жар в животе приятно протягивается до бёдер, а там скатывается вниз, заставляя пальцы на ногах занеметь от удовольствия. Даже влажное чавканье смазки, которое всегда Арсения раздражало, сейчас кажется до ужаса возбуждающим. Ладонь Антона скользит вверх-вниз в тех идеальных темпе и давлении, которые Арсений сам подобрать не в состоянии. Да он вообще понятия не имел, что они существуют, до встречи с Антоном.       — Что хочешь?       — Тебя.       У Арсения нет других ответов. Потому что он всегда хочет Антона. Всегда хочет ладонь на члене, пальцы в себе и губы на своих губах. Арсений запрокидывает голову, вовлекая Антона в новый поцелуй. А тот подставляется под его ласки, позволяя сминать свои губы, широко облизывать и кусать. В такие мгновения Арсений понимает, что испытывали когда-то его покупатели. Близость Антона пускает по его телу электрические разряды, которые голову отключают.       Пальцы Антона опускаются ниже, задевая нежную кожу мошонки. Арсений выгибается навстречу рукам, пока те освобождают его от оставшейся одежды. Хочется больше, чем просто касаний. Хочется почувствовать это сжигающее тепло внутри себя. Антон ведёт ладонью по ягодицам, соскальзывая к сфинктеру. Но лёгких массажных касаний недостаточно, и Арсений настойчиво стонет в шастовы губы, требуя продолжения.       — Осторожно, — шепчет Антон. — А то я так…       Но Арсений не слушает его предупреждения. Сгибается, теснее прижимаясь к шастовой спине, и перехватывает его ладонь. И, ещё прежде, чем Антон успевает возразить, надавливает на костяшки, направляя внутрь себя пальцы. Стенки туго обхватывают вокруг них, прошивая низ живота острым наслаждением.       — Может, медленнее? — голос у Антона низкий и хриплый.       Говорить сложно. Поэтому Арсений только мотает головой, ударяя взмокшими прядками по шастовым предплечьям. Потерявшись в наслаждении, он насаживается на пальцы. Антон больше не задаёт вопросов, только придерживается его бёдра, позволяя самому выбирать темп, и оставляет загнанные выдохи на его шее. Арсений только облизывает пересохшие губы, представляя, что через несколько минут внутри него будут уже не пальцы.       Когда он соскальзывает с пальцев Антона, тот удивлённо выдыхает. Арсений выскальзывает из его объятий и сжимает ладонь на паху, вырывая ещё один выдох. Эрекция Антона оттягивает ткань штанов, и Арсений спешит избавить его от одежды. Он позволяет себе всего один взгляд ненароком, прежде чем широко лизнуть член. Антон шипит что-то нечленораздельное и выгибается. Арсений крепко удерживает шастовы бёдра ладонями и насаживается на член глубже. Под сдавленный антонов хрип он отстраняется, нащупывая на кровати смазку.       Когда Арсений оглаживает член ладонями, нанося смазку. Тот пульсирует и дёргается в его руках, а Антон каждое прикосновение сопровождает еле слышным стоном. Арсений соскальзывает ниже, оглаживая икры, и заставляя Антона свести ноги вместе. Он наклоняется к его телу, и вдыхает его терпкий запах, смешавшийся с клубничным запахом смазки. Арсений зарывается носом в пушок на лобке, ведёт выше, оставляя дорожку из поцелуев — живот, грудь, плечи и, наконец, губы.       Арсений вскарабкивается на Антона сверху. Его колени сжимают шастовы бёдра, и он замирает, чтобы насладиться открывшимся видом. Волосы растрёпаны, а щёки раскраснелись. Арсений наклоняется и целует его — нежно и обещающе. Антон подаётся ему навстречу, и его член касается арсовых ягодиц. Антон вдруг останавливается в поцелуе, а его сердце заполошно колотится Арсению в грудь, заставляя его уточнить:       — Всё хорошо?       — Хорошо, — выдыхает ему в губы Антон. — Просто хорошо в такой позе, ещё ни разу не было.       С опозданием Арсений понимает, о чём он. Во время секса ему нравится чувствовать вес и тепло Антона на себе. Нравится, когда Антон оказывается сверху, прижимаясь своей грудью к его спине, будто защищает его от всех и вся. И всё, что остаётся Арсению — теряться в удовольствии и надёжности сводов тела Антона. А теперь он вдруг сел на него сверху. Будто только сейчас решился вынырнуть из-под его тепла, уверенный, что Антон никуда не пропадёт.       Это осознание теплом распускается в груди. Арсений накрывает шастовы губы своими, вкладывая в этот поцелуй всё, что к Антону чувствует. Всё, что боится сказать ему, когда тот держит его за руку, обнимает или утягивает в неспешный поцелуй. Но сейчас между ними — чистая химия, и чувствовать «всё» больше не кажется, страшным, постыдным или неправильным.       Антон под ним такой мягкий и нежный, и каждая его линия будто выточена специально для Арсения. И этим теплом хочется заполнить себя изнутри, позволив ему занять всё своё существо. Арсений проскальзывает ладонью между их тел, касанием направляя член в себя.       Когда головка касается сфинктера, он прикусывает нижнюю губу Антона, наслаждаясь предвкушением. Растянутый пальцами, он мог бы почти без сопротивления насадиться на член. Но Арсений медлит, дразняще потираясь о головку и наслаждаясь предвкушением. Текучее удовольствие разливается внизу живота, когда Антон шумно выдыхает.       — Ох, блядь.       У Арсения тоже вместо мыслей — нецензурная лексика. Их губы, плечи и грудные клетки прижаты к друг другу. И даже небольшое пространство между бёдрами кажется возмутительным недоразумением, и Арсений сокращает его, впуская Антона в себя. Член толкается внутрь, заставляя стенки сжиматься и сокращаться. Удовольствие поджигает вены, и Арсений выдыхает жгучий пар прямо в губы Антона.       — Насколько позорно кончить от одного толчка? — облизывает губы Антон.       — Расскажу тебе буквально через минуту.       Ответ Арсения заставляет Антона тихо рассмеяться. И под вздрагивающей грудью Шаста в арсовой распускается тепло. Он любит все полутона этого смеха, и то, что тот между ними даже во время секса, так правильно и органично. Арсений упирается ладонями в шастовы предплечья, рассматривая его. Смех затих, оставив только частое и напряжённое дыхание. Ресницы мечутся, скрывая за собой зелёные радужки. В чёрных расширенных зрачках отражается свет от лампочки, выбеляя их. И, опережая Арсения, Антон вдруг выдыхает:       — Ты прекрасный.       И больше Арсений ничего ему выдохнуть не даёт. Он качается бёдрами назад, глубже насаживаясь на член. В животе клубком стягивается удовольствие, заставляя его остановиться. Собственный член вздрагивает, задевая шастов живот. И даже это касание способно переполнить чашу его выдержки. Антон гладит ладонями его бёдра нежными касаниями, но не давит на них, позволяя Арсению самому задавать темп.       От вида такого Антона — расхристанного и податливого, Арсений прикрывает глаза. Качается назад и усаживается на шастовы бёдра. Член скользит внутрь, заполняя его изнутри и приятно растягивая. Антон выгибает спину и его пальцы впиваются в арсову кожу. У Арсения в голове пульсирует безумное: «пусть останутся синяки», и он до упора насаживается на член.       Антон стонет, и Арсений насаживается резче и чаще, ускоряя ритм. Реальный мир распадается на части. Влажные шлепки кожи, задушенные выдохи Антона и даже треск лампочки больше не имеют никакого значения. Имеет значение только то, что Антон шепчет его имя, всего три буквы, раз за разом всё надрывнее и надрывнее.       Мир качается из стороны в сторону, оставляя только пульсацию и давление, которые они с Антоном делят на двоих. Арсений накрывает шастовы ладони своими, переплетая их пальцы. Они — жаркое единое целое, границы которого простираются далеко за пределы осознаваемого.       Когда внутри становится горячо и влажно, Арсений затравленно дышит, пытаясь не заскулить от удовольствия. Антон наполняет его обжигающим теплом внутри, а ладони смыкает на арсовом члене. Прикосновение будто обжигает, заставляя его дёрнуться и ещё ярче ощутить пульсацию Антона внутри себя. Хватает всего несколько фрикций, и Арсений изливается в шастовы ладони и на свой живот. В темноте прикрытых глаз расцветают снопы искр, и Арсений провожает их стоном наслаждения.       Антон подтягивает его к себе и прижимает к своей груди. Между ними тепло, влажно и очень тихо. Антон целует локоны арсовых волос и гладит его дрожащие бёдра, даря успокаивающую нежную ласку. Арсений уверен, что капитолийские простыни никогда такой нежности не видели. Он и сам такой нежности до встречи с Антоном не видел.       Пару минут спустя Шаст выскальзывает из постели, обещая сейчас вернуться. И у Арсения нет никаких оснований ему не доверять, но он всё равно следит за его тенью из-под прикрытых век. А когда Антон возвращается, с ним возвращаются и неизменно нежные прикосновения. Он стирает сперму с арсового живота, а потом его руки неожиданно соскальзывают вниз, касаясь бахромок на анусе.       Арсений подаётся навстречу прикосновениям, а потом его вдруг сковывает неловкость. Он занимался сексом в стольких позах и со столькими людьми, а неловко ему вдруг становится, когда его любовник вытирает следы смазки. Антон будто чувствует его напряжение, потому что вдруг замирает между его ног. Ведёт носом по бедру, будто собирает запах, а потом оставляет дорожку поцелуев. Будто успокаивает и обещает: «всё хорошо».       И когда Антон укрывает их одеялом, Арсений возвращает ему эту нежность. Обвивается вокруг Шаста руками и ногами, прижимая его к себе, и зацеловывает каждый кусочек кожи, до которого дотягивается. Он купается в неге удовольствия, представляя себе, что эти мгновенья никогда не закончатся. И чувствует себя до глупости, просто до ужаса счастливым.       — Арс, я хотел кое-что… обсудить, — вдруг признаётся Антон.       Арсений в его руках тут же напрягается, возвращаясь в реальность. Мозг ещё не способен генерировать тревожные сценарии и только мечется, беспомощно пытаясь что-то распознать по интонации Антона.       — Слишком много слухов, и я больше не могу выкупать все твои брони.       Когда слова доходят до Арсения — жестокие и безапелляционные, внутри всё рушится. Почему именно в момент его уязвимости и расслабленности случается то, чего он боялся на протяжении всех этих двух месяцев вместе? Случается конец. Он отпускает Антона из объятий и вдруг расправляет плечи, будто готовится к бою. Хотя биться уже не за что, Антон не спрашивал, что делать дальше. Он просто сказал.       — Тих-тих, ты чего, — Антон торопливо притягивает его к себе, не давая отстраниться, — ты же дослушай сначала. Я уже придумал, как всё исправить.       Внутри бутоном распускается надежда, но Арсений не позволяет ей расцвести. Раз уж они заговорили о худшем, он тоже был к этому готов. И тоже знает, как всё можно исправить.       — Я снова буду брать клиентов.       — Ты хочешь… — Антон тушуется, медлит, словно подбирает слова. — Тебе надоело быть только со мной или?..       Арсению требуется целая вечность, чтобы понять, что именно Антон имеет в виду. А когда до него доходит, стыд поднимается по пищеводу вверх. Антон думает, что это желание Арсения, а не вынужденная мера. Потому что Арсений не потрудился уточнить, что вообще-то это просто способ решения озвученной проблемы.       — Я хочу быть с тобой, — исправляется Арсений. — И если я начну снова брать клиентов, слухи прекратятся.       Вернуться на работу будет сложно. Теперь он знает, что секс может быть не просто фееричным представлением для клиента и механическими выверенными действиями для самого Арсения. Но он придумает как с этим справится. Лишь бы Антон не отвернулся от него из-за опасения, что слухи пойдут дальше.       — Предлагаешь, чтобы всякие конченые снова обращались с тобой, как с товаром? Ты, правда, думаешь, что это выход?       Голос у Антона злой и расстроенный одновременно. Арсений почему-то ждёт, что он оттолкнёт его от себя. И, может, скажет что-то вроде: «ну конечно, у проституток только один вариант решения проблем». Но вместо этого Антон прижимает его к себе крепче, и только его поглаживающие движения на плечах становятся отрывистее.       — Арсений, — мягко начинает он, — ты понимаешь, что фактически был в рабстве?       — Я не… — горло почему-то перехватывает, и он осекается, — это просто такая работа. Мне же платили деньги!       Глаза вдруг начинает жечь, а руки дрожат. Почему-то кажется очень важным доказать Антону, что это не было рабством. Да, иногда в сексе никто не спрашивал его согласия. Да, иногда он получал физические увечья. И да, иногда он засыпал, мечтая с утра не проснуться. Но ведь когда-то он бы ушёл? Поднакопил денег, может, брал бы больше клиентов, и тогда ему бы вернули документы, он бы, может даже, уехал в родной дистрикт. Правда же?       — Арс.       Реальность вдруг берёт верх над пространными размышлениями, и Арсений понимает, что Антон держит его лицо в ладонях. Большие пальцы скользят по скулам — он так привык к этому движению. И оно успокаивает его, а потом Антон заговаривает.       — Прости, — вдруг извиняется Шаст. — Прости, я не хотел тебя… волновать. Давай просто сойдёмся на том, что твоя… деятельность... тебе не нравилась, хорошо? И я могу сделать так, чтобы тебе не пришлось ей заниматься.       Арсений медленно кивает. Тревожные мысли, ещё мгновение назад растаскивающие его на части, прячутся. И под тёплым антоновым взглядом он вдруг снова становится собой.       — Мы заполним твоё расписание фейковыми записями.       — А если кто-то?..       — Никто не узнает, — качает головой Антон. — В системе бронирования много уязвимостей, и мы будем осторожными. Я могу рассказать детали, но сначала хотел услышать твоё согласие.       Технические детали Арсения мало интересуют, как и то, что будет, если правда всплывёт наружу. Он садится на кровати, подтягивая к себе ступни и рассматривая Антона. Его черты смазаны полумраком одеяла, но Арсений может воспроизвести их и по памяти. Антон — единственное, что имеет для него значение.       — Но мы с тобой будем встречаться?       — Насчёт этого, — мнётся Антон, но быстро продолжает, видимо, уловив волнение Арсения. — Пока я разбирался, как устроена твоя, кхм… работа, я узнал, где ты живешь. Там так тесно и душно. И даже картины некуда поставить, — смущённо заканчивает Антон.       Арсений бы скорее использовал слово «убогое», описывая место, где он живёт. С потолка вечно течёт, в комнатах сыро и влажно, а высоты еле хватает на то, чтобы распрямиться в полный рост. Но какое отношение это имеет к его вопросу?       — На верхних этажах у некоторых богачей выкуплены номера в долгосрок, — продолжает Антон, — туда они приходят в любое время и там… развлекаются.       О да, Арсений знает эти номера. Шикарные двухкомнатные. Он был в таком только однажды, когда его заказали на оргию из пяти человек. Но какое отношение эти номера имеют к ним?       — Я тоже выкупил там номер. В смысле, не я, по документам это сделал другой человек, — поправляется Антон. — Но это не важно. Важно то, что, если хочешь, ты можешь переехать туда.       — Переехать?       — Да. Номер выкуплен не на какое-то время, а навсегда. И там мы можем встречаться, когда ты захочешь.       Сказанное никак не укладывается в голове. Арсений недоверчиво таращится на Антона, ожидая, что тот заберёт слова назад или скажет, что он не это имел в виду. Но Антон гладит его колени и изучает его в ответ хлопотливым и ожидающим взглядом.       У них с Антоном огромный разрыв в образовании. Но даже Арсений понимает, что за взлом системы бронирования проституток и заселение одной из них на постоянку в элитную квартиру не отделаешься простым порицанием. Если второй такой человек и существовал, то он точно закончил свою жизнь на виселице. И хотя президентскому роду, наверняка, положены поблажки, вряд ли Антон отделается простым словесным замечанием. Тогда почему Антон это делает?       — И даже если между нами всё… закончится, — вдруг продолжает Антон, — ты сможешь остаться там. И оставить фейковые брони, конечно.       Арсений привык измерять всё в товарно-денежных отношениях. Ему платят за стоны, за изгибы тела и за рваное дыхание по ночам. Но Антон предлагает ему так много и ничего не просит взамен. Есть на это хоть одна причина? Наверное, всё-таки Арсений очень глупый, если её не видит.       Лампочка над ними вдруг тихо шипит, а потом затухает. Комната погружается в полумрак, и Антон касается ладоней Арсения, переплетая их пальцы. Это контакт вдруг придаёт Арсению сил, но их хватает только на слабое и недоверчивое:       — Почему ты это делаешь?       — Потому что я люблю тебя, Арс.       Арсений вздрагивает, будто собирается бежать. Он слышал столько громких признаний, сыплющихся заковыристыми предложениями и красочными метафорами. Но никто и никогда не подкреплял их действиями. Не гладил его по щекам, не смотрел с ним фильмы и не рисовал на холсте. Никогда никто не клал свою голову на плаху ради него. И никогда ему не дарили свободу.       А Арсений никогда не признавался в любви в ответ. До этого дня.