В алом цвете коммунизма

Харитон и Элеонора кое-как нашли работающую «Турбину», так удачно не тронутую роботами. По сути, это ведь был единственный способ передвижения между платформами, который им был сейчас доступен. Ведь Молотов, конечно же, не будет так любезен, чтобы выслать за ними что-нибудь нормальное… Шмеля, который должен был их доставить на «Челомея», пришлось немного перенастраивать. У этих машин был слишком чёткий маршрут: обратная дорога всегда была до площади перед главным зданием комплекса. А учитывая, что им нужно будет по пути высадить Нечаева и Катю, чтобы те со спокойной душой могли пойти выполнять свою часть работы… Им этот вариант не подходил. К счастью, Элеонора была буквально мастером на все руки. Остальные за её работой наблюдали как за сотворением мира. Минут десять – и Шмель готов к ручному управлению. Ехать в одной машине вчетвером, в такой вот компании… Удовольствие весьма и весьма сомнительное. Благо, весь путь с их маленьким «крюком» занимал от силы минут десять. – Сергей Алексеевич, – неожиданно позвала Элеонора. На самом деле, это обращение звучало по интонации точно так же, как её излюбленное «милый», так что от официальности было одно только название. – Вы ведь прям как принц на белом коне. Продолжать женщина не спешила, поэтому Нечаев, хоть и не горел желанием вести этот диалог, поинтересовался: – В каком это смысле?.. – Ну… – улыбнулась Нора. – У меня язык не повернётся назвать Дмитрия Сергеевича прекрасной принцессой для полноты сравнения, но… Вы же его спасать собираетесь. Почти из высокой башни, куда его «заточили» недоброжелатели. Нечаев… растерялся. Ну а как ещё прикажете на это реагировать? Ладно бы, Захаров сморозил бы что-то подобное – он хотя бы уже говорил о том, что видит напряжение между этими двумя. Но Элеонора?! Майор не понимал самого главного: она просто так странно шутила или тоже что-то поняла. Хотя что там понимать? Никакого «что-то» даже не было! Всё это несколько действовало на нервы, и неимоверно хотелось закурить. Забавно, что после всего, что было пережито им на Предприятии, к сигаретам Нечаева потянуло именно сейчас. – Может, это потому что подобные диверсии – это почти мой род деятельности? – осторожно попытался свести разговор в более нейтральное русло Нечаев. – Нет. Не совсем. – Элеонора, сидевшая рядом с водительским сидением, даже развернулась назад, чтобы заглянуть своему собеседнику в глаза. Сергей даже удивился: впервые у этой женщины был такой… добрый, понимающий взгляд. Как будто перед ним сейчас был совершенно другой человек. – Вы никогда прежде не занимались спасением того, кто вам небезразличен. Что ж… Это было замечание из разряда «не в бровь, а в глаз». Но какая, к чёрту, Элеоноре вообще разница? И почему вообще все вокруг копались в его чувствах, в которых он сам ни хера не понимал?! – И кто же такую чушь сказал? Управлявший машиной Харитон недовольно цокнул языком и шумно выдохнул, а Элеонора ещё более мягко улыбнулась. Она смотрела на Нечаева как на ребёнка, который не понимал очевидных вещей. – Милый мой, – вздохнула она, покачав головой. – Я сама всё вижу. Будь это глупостью, ты бы не краснел. С этими словами Нора заняла нормальное положение, отвернувшись от Сергея. Но перед этим едва заметно подмигнула ему. Ну вот и что бы это значило?! К счастью для Нечаева, больше об этом не говорили. Да и лететь им оставалось не больше пары минут. Зато… В голове у майора теперь царил хаос. Если для всех всё было так очевидно, то почему для него самого это было ни хера не так? Он… отрицал. Отрицал свою симпатию несколько лет, так что убедил себя в том, что её не существует. Только вот она от этого никуда не делась, как оказалось. Это всё было… неправильно. Харитон мог сколько угодно говорить о том, что им с Сеченовым нужно поговорить, но… нет. Это всё только усложнит, испортит. Потом проблем не оберёшься, если они… Да твою мать! Нечаев опять думал совершенно не о том! Благо, Захаров остановил машину – остановочка майора! Сергей выскочил из машины так быстро, словно мог бы оставить в ней все свои мысли. Так. Нужно сконцентрироваться на деле. Как пробраться в самое охраняемое сейчас здание, оставшись незамеченным? А потом ещё и выйти…

***

Когда Сеченов «соглашался» на свой арест, он понятия не имел, чем именно это всё обернётся. Роботы продолжали бесчинствовать на Предприятии, Петров каким-то образом оказался мёртв, и кодов доступа не было ни у кого. Правительство не собиралось афишировать произошедшее на объекте, поэтому много людей к устранению проблемы привлечь было невозможно. Дмитрий знал даже больше: прямо сейчас никто ничего не делал. Вообще. Драгоценное время тратилось впустую. Академик мог бы и сам сейчас пытаться взломать эти несчастные коды активации боевого режима, чтобы устранить хотя бы часть проблемы. Но нет же! Молотов как будто боялся, что он сделает что-то «не то», поэтому, ясное дело, просто отрезал его от остального мира, заперев в его же кабинете. Боже, это было почти унизительно. Больше всего Сеченова в этой ситуации волновало даже не то, в какой заднице оказался он сам и что будет с ним, нет. К тому, что его рано или поздно попытаются «устранить» подобным образом, он был готов. Но… Академика больше волновало то, что будет с узким кругом приближённых к нему лиц. Единственное, в чём он не сомневался – так это в том, что из всех, кто имел отношение к Предприятию, в относительной безопасности находилась только Элеонора. Она-то уж точно выпутается. А остальные? Штокхаузен – его заместитель, это сильно всё осложняло. Он, конечно, мог бы прикинуться, что вообще в происходящем не понимал ничего… Но момент был упущен. Михаэль, при всей противоречивости своего характера, пытался ведь спорить с Молотовым касаемо случившегося сбоя. И вряд ли Молотов не знал, кто именно порекомендовал Петрова в качестве инженера на Предприятие. Нет, в случае Штокхаузена можно было только надеяться на огромное везение… С Захаровым дела ещё хуже. Всё… сложнее. Они с Сеченовым – лучшие друзья, и все прекрасно знают, что Харитон – где-то на Предприятии. К тому же, зная Харитона, он сам скажет, мол, да, помогал Сеченову во всём, в чём только мог, и что вы мне сделаете… Тут даже везение не поможет. А Нечаев… Больше всего академик «корил» себя из-за него. Тот в представлении Молотова идеально подходил на роль «исполнителя» сеченовского коварного плана, так что тут вообще было без вариантов. Найдут Нечаева – тотчас же объявят врагом народа. Внешне Дмитрий выглядел вполне себе спокойным. Но внутри… его обуревала жуткая паника. Он впервые за долгое время ощущал себя таким беспомощным. Он ведь вообще ничего не мог сейчас сделать! Ни для кого-то другого, ни даже для самого себя. Во всей этой истории жутко смущало то, что они до сих пор были на «Челомее», а не где-нибудь на подлётах к Кремлю. Чего они выжидали? Была ли у всего этого вообще какая-то цель, или просто так сложились обстоятельства?.. В любом случае, у Сеченова зато выдалась прекрасная возможность впервые за долгое время побыть наедине со своими мыслями, не обременёнными работой. Правда, это означало, что на него наверняка навалятся воспоминания. Собственно, так оно и было. Наверное, человек, чувствующий близость своего «конца», вспоминает самое хорошее, что было в его жизни. По крайней мере, сюжеты в воспоминаниях Дмитрия сейчас – именно такие. Большинство из них проносятся в голове очень быстро, распадаясь пеплом, но потом… Им на смену приходят другие. Более… неприятные. Те, что служили теперь ему каким-то напоминанием. И которые посеяли в нём зёрна странной неуверенности, предательский шёпот которой он слышал каждый раз, когда думал о том, что, вообще-то, тоже хочет любви… Большинство заморочек в наших головах зарождаются ещё в детстве. В случае Сеченова они все зародились в юности. Как там говорят? «Тяжело смотреть на губы, которые не можешь поцеловать»? Тяжело. Хотя конкретно Сеченову тяжелее было не иметь возможности даже хотя бы просто сказать о своих чувствах. Ну, у него хотя бы был Харитон – невольный слушатель всех его историй. Наверное, настоящим Дмитрия только Харитон и видел. Но речь даже не об этом. Дело в том, что Сеченов долгое время наивно полагал, что его не интересует ничего, кроме науки. Ошибался. Влюблённость порой настигала крайне… неожиданно. И в данном случае – совершенно не к месту. Особенно когда человек, который тебе нравится, прямо при тебе рассуждает о традициях, о будущей семье и обо всём в таком духе. И ты понимаешь, что для тебя в этой заранее распланированной жизни места просто нет. Не то чтобы Дмитрий хоть на секунду позволял себе на что-то надеяться. Просто в тот момент его как-то шарахнуло осознанием, что навсегда останется один. С одной стороны, было плевать. С другой стороны… это почему-то ранило. – Ты тоже считаешь, что я… Неправильный? – Сеченов сам не знал, какой ответ хотел бы услышать от Захарова. Честный? Возможно. Но был ли он к нему готов? Это уже другой вопрос. – Я считаю, что тебе стоит перестать на этом зацикливаться. – Обычно саркастичный и местами грубый, сейчас Харитон звучал вполне дружелюбно. Даже… мягко. – Найдёшь ты ещё своего человека. С которым ты не будешь «неправильным». В какой-то степени это… помогло. Почему-то уверенность Харитона в чём-то хорошем всегда распространялась на окружающих. Он буквально «заражал» своим настроем, ничего толком для этого не делая. А потом… Потом этот разговор снова «всплыл» только спустя очень долгое время. Занимаясь наукой, Сеченов не то чтобы уделял время и внимание поиску того самого «своего» человека. Ровно до того момента, пока он не принял в состав «Аргентума» Нечаева. Вот тогда-то всё «веселье» и началось. Бывает, смотришь на человека, а мысли… путаются. Именно это с Сеченовым и происходило. Не сразу. Нечаев «захватывал» его мысли постепенно. Медленно, но верно. Хорошо ещё, что никто ничего не замечал. Особенно Харитон! Он бы тогда академику весь мозг вынес. А он и вынес. Только сильно позже. – Вообще-то, – «объявился» Захаров за несколько недель до нынешних событий, – если тебе вдруг интересно… Когда я говорил о том, что тебе нужен кто-то особенный, я имел в виду кого-то вроде этого твоего «особенного» майора. – Харитон, пожалуйста, – устало протянул Сеченов. – Я тебе это сказал не для того, чтобы ты теперь надо мной издевался. Захаров выглядел почти обиженно: – Я не издеваюсь. О твоём счастье пекусь, между прочим. Я и так знаешь, сколько молчал? – не особенно серьёзно возмутился он. – Я впервые в жизни тебе что-то советую. А ты упёрся, как баран. Сейчас, на самом деле, академик даже не понимал, почему это всё вспомнил. Может быть, жалел об упущенных возможностях. Возможно, действительно стоило… поговорить. Необязательно в открытую, напрямую. Можно же было как-то издалека зайти… Наверное, Захаров был прав, и Сеченов просто боялся. Всю жизнь боялся, и теперь от этого страдал. Ото всех этих мыслей Дмитрия отвлёк какой-то шум за дверью. Не такой, как будто кто-то спокойно шёл за ним, а такой, словно кто-то… спрыгнул? Что ж… Видимо, для конца этой его истории ещё… рановато.