В алом цвете коммунизма

Штока было просто не узнать. Все его чопорность, надменность и нежелание нормально идти на контакт с окружающими просто взяли и вмиг растворились. Можно было видеть сейчас совершенно другого человека. Хотя, если уж говорить совсем честно, «совсем другими» сейчас выглядели абсолютно все. Даже Элеонора, казавшаяся невозмутимой вообще в любой жизненной ситуации. Они сейчас были в «Павлове», и то, что Нечаев с Сеченовым вообще сюда добрались, было исключительно заслугой Катерины. Нора и Михаэль успели выбраться из «Челомея» до поднятия тревоги, и Муравьёва настояла, чтобы они возвращались на казавшееся сейчас более безопасным Предприятие. А сама осталась ждать остальных. По её справедливому мнению всё было просто: их всех ищут, а её никто не знает. Ну, сидит какая-то девица в машине – что с неё взять? А всем «разыскиваемым» в одном месте сейчас лучше не собираться. На одну неё внимания никто и не обратит. А когда поймут, что к чему, уже поздно будет. Собственно, так и получилось. Хоть и пошло всё совершенно не по тому сценарию, который они все ожидали. Во-первых, ждать пришлось сильно дольше, чем, по скромным расчётам девушки, требовалось для побега из комплекса. Во-вторых, первая «претензия» тут же отпада, когда беглецы всё же объявились… Сеченов был ранен. Ну конечно! Если у одних всё прошло гладко, то вторые обязательно должны влипнуть в какую-нибудь историю. И это ещё если Захарова в расчёт не брать… Улетать с «Челомея» вообще оказалось тем ещё удовольствием: парочка более быстрых солдатиков их почти догнала, когда они уже взлетали. Благо, пару пуль и «Турбина», и Шмель выдержали. Не хотелось даже думать о том, что было бы, если бы свалить не получилось. А теперь они стояли перед охреневшим Штокхаузеном, который в данной ситуации был единственным, кто мог хоть что-то сделать. – Ты можешь ему помочь? – озвучила общий вопрос Нора. Чтобы ответить, немцу понадобилась вся его сила воли: – Я сделаю, что могу, – без тени привычного акцента сказал он. Чистый русский, мать его! – Я не оперировал лично несколько лет. – Значит, очень постарайся. – Эти сказанные Нечаевым слова звучали крайне недобро. Шток не ответил на эту попытку его «запугать» или, в случае майора, будет уместнее сказать «мотивировать». Тот уже был всецело занят академиком и его состоянием. Которое, к слову, было критическим. На самом деле, спас Сеченова удачно оказавшийся в лаборатории стимулятор. Или как он там точно назывался – Нечаев точно не помнил. Штука вообще рассчитана была на то, что применять её будут солдаты, но и сейчас подошла как нельзя лучше: стимулятор этот помог остановить кровь. Если бы не это, то академик истёк бы кровью в считанные минуты, и спасать сейчас было бы некого. Как же хорошо, что они были в «Павлове»! Места для проведения их импровизированной операции лучше было просто не найти. Главное, чтобы сейчас никто к ним не вломился… Хотя… «Павлов» – последнее место, где их стали бы искать. Штокхаузен своё дело знал прямо-таки на «ура». Сейчас он ловко командовал всеми, прося подать ему то или иное оборудование или какой-нибудь препарат, коих тут был избыток. А Нечаев… В самый неподходящий момент он впал в ступор. Всё его тело сейчас сковал такой жуткий страх, что словами передать сложно. Особенно цензурными. Последний раз, кажется, Сергей чувствовал что-то подобное, когда после произошедшего в Болгарии ему сказали, что жизнь его теперь уж точно не будет прежней – как минимум из-за множества внедрённых в организм протезов. Но сейчас не об этом! Нечаев… боялся потерять самого дорогого для него человека, боялся «подвести» и его, и себя. – Или помогайте, или не мешайтесь! – Голос Штока вернул майора к реальности крайне неожиданно. Интересно, сколько он так протупил? Аппарат жизнеобеспечения пикал, казалось, прям в черепной коробке, и каждый звук там «отскакивал», расползаясь этаким неприятным эхом. Ладно… Хотя что тут «ладно»? Пульс у Сеченова херачил так, что явно выбивался из нормы. Звук этот словно гипнотизировал Нечаева, не давая думать ни о чём другом. И ни на чём ином сфокусироваться не получалось. Кажется, Штокхаузен что-то сказал, обращаясь куда-то в «пустоту». Нечаев не слышал, что он там говорил, все мысли – только об этом злосчастном пульсе. Из этого транса майор вышел, только почувствовав на своём запястье чью-то руку. Лёгкое, но в то же время и «твёрдое», уверенное прикосновение. Это была Катя, и она тянула его куда-то в сторону. – Я не очень-то умею подбадривать, – пожала плечами Муравьёва, параллельно буквально заставляя Нечаева опуститься на диван в соседнем кабинете. – Но… Всё будет хорошо. Он – сильный. И он справится. Майор поднял на неё немного усталый, и при этом совершенно потерянный, взгляд. Пытался понять, говорила девушка искренне то, что думала, или действительно просто пыталась подбодрить. – Почему ты так думаешь? Ты же… его совершенно не знаешь. – Мне и не надо. Просто… Не будь он сильным, он был бы уже мёртв. Звучало совершенно не оптимистично. Но… Кажется, Катерина просто была уверена в том, что сейчас нужно быть прямолинейной. Отчасти, так оно и было. Пустые слова без подобных «аргументов» вряд ли помогли бы. А так… Нечаев над этим даже задумался: а ведь и правда! Почему-то после этих слов Сергей её даже… зауважал, что ли. – Я пойду, помогу там, чем смогу. А ты… – Катя выдержала небольшую паузу, как бы подбирая нужные слова. – Постарайся не накручивать себя ещё сильнее. Я знаю, это тяжело. Сколько Нечаев провёл в ожидании, он не знал. Полчаса? Час? Два? Может, больше… Время тянулось, как мазут, и для него даже несколько минут казались сущим мучением. Он успел себе надумать всех возможных ужасов, каких только можно. Он… словно ломался. Как мало, оказывается, иногда нужно для того, чтобы выбить человека из душевного равновесия. В какой-то момент майор закрыл глаза и начал считать до ста и обратно, чтобы успокоиться. Обычно это помогало. Сейчас же… Ну, не очень. А потом на его плечо опустилась чья-то рука. На этот раз это была Элеонора. Она всё ещё не была похожа на ту себя, к которой Нечаев привык, но, вроде как, дурных вестей она не принесла. Женщина устало опустилась рядом с ним на диван, запрокидывая голову и упираясь ей в стену. Тяжело вздохнула и только после этого заговорила: – Всё в порядке. Состояние стабильное, все показатели приходят в норму. Можешь выдыхать, жить наш шеф будет ещё долго и счастливо, если подобного больше не повторится. Сказать, что у Нечаева камень с души упал – не сказать вообще ничего. Всё было хорошо, ну или почти так. А о большем в сложившейся ситуации мечтать – просто роскошь. Надо бы при случае сказать Штоку спасибо. И извиниться, наверное, за то, что называл его подхалимом и бездарностью. «Бездарность» человека с того света не вытащила бы. Да уж, сколько этот день преподнёс Нечаеву сюрпризов… – Он не приходил в сознание, но, думаю, тебе лучше пойти к нему. – В смысле? – больше на автомате, чем осознанно, переспросил майор. – В смысле, – пояснила Нора, – что будет лучше, если после пробуждения он первым увидит тебя. Элеонора не собиралась ничего объяснять. Она просто подтолкнула Нечаева с насиженного места, затем встала сама и повела его к палате, в которой сейчас отлёживался академик. А сам майор не сильно-то упирался. – Не дрейфь, милый. – Усталая улыбка сейчас как нельзя лучше украшала лицо Элеоноры. – Самое страшное уже позади. И почему-то казалось, что говорила она не только про перенесённую операцию…