Их METALTANGO

      Бухал Леон обычно в маленьком баре в паре кварталов от дома. Он быстро уставал от шумных мест и ярких огней. В его излюбленном шалмане обычно сидела пара-тройка завсегдатаев по разным углам помещения. За барной стойкой царствовал толстый молчаливый бармен, который ни разу не поднял глаза на Леона, чему Кеннеди был несказанно рад. Леон обычно занимал самый темный угол бара у черного хода, лицом к входной двери — привычка контролировать входы и выходы — и методично напивался в течение пары-тройки часов до комфортного ему состояния. Когда ноги да руки еще работают, но мозг уже взял выходной. Глядя в стакан он раз за разом прокручивал в голове испанские события. Вернее, один единственный момент. Встречу с Джеком Краузером.        Они никогда не были близкими друзьями, но майор Краузер, пожалуй, единственный, кого Леон мог бы назвать товарищем по оружию. Его наставник, его, пусть недолгое время, напарник в джунглях Латинской Америки. Во время обучения на военной базе Леону прилетало от майора больше и чаще, чем всем остальным новобранцам вместе взятым. Несправедливо, поначалу думал Леон. Хотя он уступал в мышечной массе и навыках многим сокурсникам, но за его спиной был опыт Раккун-сити. Он был хитрее, быстрее, гибче, действовал нестандартно. Он мог бы достичь больших успехов и с самого начала обучения, но первый месяц на него давили воспоминания той ночи. Леон не хотел принимать то предложение, не хотел становиться агентом, солдатом, не хотел учиться играть в команде — он просто хотел отдохнуть и забыть все, через что он прошел. Бегая по темным коридорам полицейского участка, он мечтал встретить хоть одного человека, хоть с кем-то поговорить. Ему было так страшно и одиноко. И оказавшись в армии, он вдруг понял, что значит — одиночество среди людей. И окончательно замкнулся в себе. Но постоянные придирки майора Краузера внезапно сработали и вытащили из того отстраненного состояния. Из машинального повторения за инструкторами учебного материала — так, чтобы не выделяться из толпы. Поначалу каждый спарринг с майором был мукой. Леон подумывал сломать себе руку и загреметь в лазарет, только чтобы отдохнуть от гавканья Краузера. «Рукожопый», «принцесса», «слабак», «дрищ», «тебя там не убили, потому что просто пожалели!», «быстрее», «медленнее», «сильнее», «я не знал, что дерусь с балериной!» — и многое другое сыпалось на Леона как из рога изобилия. И на одной из тренировок в Леоне вдруг что-то перещелкнуло. Он внезапно возненавидел Краузера, маячившего перед ним скалой, сжал зубы и бросился вперед. Влево, вправо, хват прямой, смена руки, удар — разрез- захват — укол — разрез. И он обнаружил себя впервые совсем рядом с Краузером, глаза в глаза. Его учебный нож упирался майору в правый бок, где то в районе печени. И тут же ощутил затупленное лезвие у своего горла. Можно сказать, это была ничья. Под удивленное молчание зрителей — никому из новобранцев не удавалось не только задеть Краузера в ножевом, а просто подойти хотя бы на расстояние удара — они разошлись на метр друг от друга. Леон внезапно увидел в стальных глазах инструктора нечто новое — одобрение? удовлетворение? интерес? — Рад, что не ошибся в тебе, салага, — ровным голосом произнес майор. И с той минуты Леон вдруг почувствовал в себе желание стать лучше. Он словно проснулся. И вдруг понял, что ему спокойно рядом с майором. Безопасно. Несмотря на всю боль и жесткость тренировок с ним.       Критика со стороны майора, естественно, не прекратилась. На следующих спаррингах он опять был балериной, щенком, сопляком, — но воспринималось это уже иначе. Ему хотелось соответствовать майору Краузеру, а он, как казалось Леону, выделял его из десятков учеников. Не сказать, что Леон был его откровенным любимчиком, но… только к нему майор подсаживался на обеде, нависая над столом и над Леоном своими широченными плечами, и отчитывал: — Что, опять мало жрешь, салага? За фигурой следишь? Боишься, не возьмут в модели? Жри больше, набирай массу- как собираешься в полной разгрузке бежать по пересеченной? И Леон старался. Больше тренироваться. Стать лучше. И ловил себя на взглядах на мощную фигуру майора. Когда его накрывало воспоминаниями и он чувствовал, как тело прошибает холодный пот — он автоматически искал глазами своего наставника. Смотрел на него — и его отпускало. Майор был сильным. Спокойным. Надежным. Иногда он ловил в ответ пристальный взгляд стальных глаз — и смущался, как мальчишка. Опускал глаза, но чувствовал, что майор его долго и внимательно рассматривает. А потом пошли уже индивидуальные тренировки. И на них ему доставалось еще больше. Леон заметил за собой, что готов на что угодно — лишь бы получить скупую похвалу от Джека Краузера. Увидеть огонек одобрения в его глазах. Когда он ошибался, майор без всякой жалости наказывал его за промахи — и разочарование в его глазах было во сто крат сильнее любой физической боли. Это пугало. Леон чувствовал, что его реакции слишком острые. Нездоровые. Но не мог с собой справиться. Он был слишком вымотан и одинок. Он изводил себя бесконечными физическими нагрузками — так, что сам майор оттаскивал его с тренировочной площадки и отчитывал. — Ты невменяемый, Кеннеди? Я тебе говорил делать это? Леон опускал голову и молчал. Он не мог сказать вслух, что старается быть лучше и сильнее не только для себя, но и для него. Но как-то раз не выдержал и все-таки проговорился. — Я хочу, чтобы вы были мною довольны, майор. И смог выдержать испытующий взгляд не отводя глаз. — Я буду тобой доволен, если ты будешь выполнять мои приказы. Понял, Кеннеди? — Понял. Леон уже собрался уходить, но майор вдруг положил руку на плечо и чуть сжал. И Леон увидел, что суровый взгляд серых глаз стал теплее. Майор спокойно и медленно оглядел его с ног до головы и произнес неожиданно мягким голосом: — Ты молодец, салага. Но не надо самодеятельности. Делай только то, что я говорю. Я знаю, что для тебя лучше. Эта фраза не вызвала у Леона возражений. Любого другого он послал бы подальше, не взирая на звание. От других инструкторов у него было достаточно взысканий. Слишком много тогда было тех, кто решал за Леона как ему жить и что ему делать. Но слова майора Краузера звучали для него иначе. Леон и сам не знал, почему. А сил и желания копаться в себе у него не было. И в конце концов Леон Кеннеди стал одним из лучших выпускников. Если не лучшим. Все благодаря своему наставнику.        А дальше была Латинская Америка. Марево душных джунглей и спокойствие. Ощущение безопасности, несмотря на очередной кровавый ад. Ведь он больше не был один. Он работал с майором. Несмотря на свои полномочия специального агента, что были у Леона, Джек Краузер был его командиром. А Леон был совсем не против быть ведомым. За долгие часы тренировок и практических занятий майор практически выдрессировал Леона под себя, забрав в последние месяцы под свое крыло. Стажер Кеннеди тренировался с ним и больше ни с кем. И теперь уже агент Кеннеди понял, как хорошо ему с майором. Они идеально подходили друг к другу. Леон надеялся, что та миссия — не последняя. Они вдвоем показали отличный результат там, где нужна была целая армия. Но в самом конце миссии майор получил тяжелое ранение, поставившее крест на карьере. Леон сотни раз после прокручивал тот момент в голове — и корил себя, снова и снова. Наверное, это была его ошибка. Наверное, он не доработал. Вспоминая себя тогда, Леон думал, что был в состоянии шока. Он так много хотел сказать майору, что-то сделать. Хотел все исправить. Но не смог.        Все последующие миссии Леон работал один. Редко с командой — но все равно как бы сам по себе. Он не мог всецело полагаться на других. Переживал за каждого. Постоянно чувствовал напряжение и груз ответственности. — Вот, это наш специалист по биооружию, он вам все объяснит, — такая установка не располагала Леона к полноценной работе с командой и отделяла его от остальных. В лидеры группы он не годился — он был лишен амбиций и желания руководить. А в подчиненные не годился потому, что был слишком хорош. Слишком профессионален. Слишком эффективен. И его кураторы решили, что работа в одиночку идеально подходит Леону Кеннеди. Что чувствовал сам Леон, проходя раз за разом через кровавое дерьмо в одиночестве, мало кого интересовало. Да и сам Леон не позволял себе расслабляться. Он все выдержит.        А потом случилась Испания. И Леон раз за разом прогонял эти события в голове. Где он ошибся? Почему он не смог поговорить с майором Краузером так, чтобы он понял? — Виноват. Виноват. Я виноват перед ним, — эти мантры Леон гонял в голове каждый день. Он был виноват после операции Хавьер. Он был виноват и сейчас. — Это был хороший бой, Леон… — майор Краузер редко обращался к нему по имени. Но когда он это делал, еще во времена обучения, стажер Кеннеди терялся, слыша свое имя этим низким, спокойным голосом. Это было приятно. Волнующе. Это смущало. И тогда, в руинах на острове, Леон вдруг замер, отключившись на секунду от внешнего мира. Если бы майор хотел, он легко бы убрал его в тот момент одним движением руки. Но тот лежал тихо и обреченно. Ждал, когда его ученик сделает то, что должен. Леон уходил с арены быстрым скользящим шагом профессионального солдата. За его спиной лежал его наставник. И нож, по рукоять вогнанный в землю рядом с плечом майора Краузера.