собака бывает кусачей

Иногда Андрею казалось, что этот придурок изводит его просто специально, как будто ему, суке последней, больше нечем заняться. Это было практически невыносимо, и это было постоянно.  Если Андрею в руки попадала гитара — хотя он всем заранее сказал, он всех предупредил, что даже аккордов толком не знает, что не умеет он играть, — эта здоровая дура тут же оказывалась рядом и начинала:       — О-о, — издевался этот беззубый Горшок, — пора со струнами прощаться, ё-моё. Порой Князеву хотелось о его голову эту гитару и сломать, но он всё же держал себя в руках. Если Андрей чувствовал внезапный порыв собственного специфического вдохновения и быстро бегал в поисках ручки или карандаша, пока идея не исчезла, Горшенёв обязательно творил свои дурацкие пакости. То подножки ставил, то все пишущие средства намеренно в карманы себе клал, чтобы они на глаза ни в коем случае не попадались, то, если вдруг что-то из этого в руках у него самого оказывалось, устраивал очередное шоу:       — А зачем тебе карандаш? Ты же гений, ё-моё, так находи, — пальцем в воздухе крутил, — нестандартные решения. Гениальные, понял, да? Андрей поначалу реагировал, куда уж без этого. Терпеть такую херню он не хотел от слова совсем, а потому потасовки в то время были вполне себе привычным делом. Иногда Князеву казалось, что он даже выучил всю схему этих дебильных драк: сперва всегда бьёт Миха, потом — он сам, и в конце обязательно их друг от друга оттаскивают.        — Князь, — говорил Балу, — ну не обращай ты на него внимания, не обижайся, он перебесится.       — Спокойно, Сань, — всегда очень бодро, уверенно и весело отвечал Андрей, — я не из обидчивых. Но время стойко доказывало обратное. Чем острее и дерзновеннее Князев отвечал на эти тупые выкрутасы, тем чаще и пуще доставал его Горшок. Андрею даже начинало казаться, что он по-другому себя и вести-то не умеет, ведь даже с Шуриками, — с ангелами! — умудрялся цапаться и бодаться. Это было странно, это раздражало, это очень злило. Здравый смысл успокаивал, напоминал, что даже у всякой дряни всегда есть конец, но порой в это верилось совсем слабо — у Горшка пыла было хоть отбавляй, и успокаиваться он упрямо не желал.  Со временем это действительно превратилось в обиду. Потому что ну как так-то? Так не бывает.  Андрей знал, что не сделал этому дебилу абсолютно ничего плохого. Да, он отвечал на все выпады в свою сторону, но это совсем не было адекватным поводом для такой ненависти, да и не в этом было всё дело. Горшок стопроцентно точно невзлюбил его с первой секунды, и, сколько бы ни думал, Андрей никак не мог понять, в чём дело и как же так вышло. Познакомившись с Балу в начале семестра, Князев только и слышал о том, какой этот Мишаня Горшенёв крутой чувак — самый настоящий панк, без зубов даже, а как играет, как же он играет и как же он поёт! Сашку Балунова можно было смело отправлять оды всем Мишкиным талантам воспевать, не меньше, потому что Андрей никогда в своей жизни не видел, чтобы чьи-то навыки так восхваляли и абсолютно искренне ценили. А чего только стоили всякие истории из жизни про этого легендарного Горшка — что ни случай, то обязательно до слёз от смеха.  Андрей был так рад, когда Балу поинтересовался, что это за рисунки там, в его тетрадке. Такому человеку хотелось сразу всё о себе выложить, ведь чувствовалось, что Сашка большой ценитель всякого рода творчества. Радость только удвоилась, когда одногруппник нахваливать каждую страничку принялся. Хотя Андрей никогда не испытывал больших проблем с самооценкой, ему было безумно приятно знать, что даже кому-то со стороны могут нравиться его рисунки и тексты. Это было очень ценно для него. А когда Сашка сказал, что Горшок от всего этого в обморок от счастья упадёт — Андрей думал, у него сердце остановится. Он буквально мечтал хотя бы глазком поглядеть на этих конторовцев, когда они собирались все вместе, ему было до одури интересно. Всё это казалось каким-то недосягаемым, свободным миром, и именно к нему Андрею и предложили прикоснуться. Естественно он согласился. Бежал на место, чуть ли Балунова не обгоняя. И встретил там Горшка. Ебучего гада, который мало того, что оборжал с ног до головы, так потом ни одного дня для отдыха от своего поганого характера не оставлял. Теперь, сидя в гараже, в котором уже, спасибо Господу Богу и голосованию, имел полное право находиться вопреки всем желаниям и нежеланиям главной занозы в заднице, Андрей даже не верил, что когда-то мог с таким обожанием слушать все эти классные истории про лидера «Конторы». Этот беззубый козёл даже по имени никогда не называл, даже прозвище, которое уже даже в училище все переняли, вслух не произносил. Твердил только одно, в него всю свою неприязнь вкладывая, как будто её без того не хватало:       — Трубадур, ай-яй-яй, Трубадур, — бренчал на гитаре, пока все отдохнуть пытались, и раздражал с каждой секундой всё сильнее. Андрей правда был не из обидчивых. Но всё, что он чувствовал, если не психовал — это обычную человеческую обиду. Потому что сколько бы ни думал, ни предполагал, почему всё, чёрт возьми, именно так, а не по-нормальному, никак не находил вразумительного ответа. Вообще, Андрей по-настоящему с такой вот стеной почти что двухметровой из желчи и ненависти не сталкивался никогда. В школе как-то само собой получалось таких мудаков стороной обходить, с некоторыми даже дружить удавалось, да и не за что над ним было издеваться. Князев всегда был довольно общительным и смешливым, конфликтов не любил, а тут на тебе: либо конфликтуешь, либо тебя с потрохами сжирают. И ведь верилось, что Горшок правда может сожрать живьём.  Уступать Князь тоже не привык. Не то чтобы ему всегда хотелось быть номером один, нет, такого он никогда за собой не замечал. Просто он не привык ни жертвой быть, ни нападавшим, поэтому активно защищал собственное достоинство. И Андрей так и не мог понять, что бесило Горшенёва больше: когда он ему отвечал или наоборот? Иногда это было даже весело, если Горшок начинал злиться быстрее, чем Князь. Хотя при таком раскладе дело быстро перерастало в драку, они всё равно смешными казались — когда шпала злилась, то начинала носом, как собака, дёргать и зубы показывать. Андрей не знал, осознанно ли номер один в «Конторе» это делал, но смотрелось это абсолютно уморительно.  Сейчас, конечно, дело обстояло совершенно иначе. Андрей уже пару минут пытался вспомнить зачётную идею, посетившую его голову, пока в него время от времени кидались фантиками от конфет. Одну прожуют — бросят, другую прожуют — бросят. Князеву даже подумалось, что у Горшка был включён радар на случай посещения Князевой головы вдохновения. Стоило этому хорошему чувству промелькнуть где-то на краю сознания, как этот придурок беспощадно гасил все стремящиеся прорасти интереснейшие мысли.  Вот и сейчас всё то же самое. Вдохновение прошло, а вот Горшенёвское шило — нет.       — Ты, может быть, прекратишь? — максимально отстранённо постарался поинтересоваться Андрей, даже глаз на мудака не поднимая.       — Что-что? — в очередной раз придуривался Горшок. — Что сказал, Трубадур? Ты забыл, что ли, что я оглохший? Не слышу, совсем не слышу, ёлки. И опять в него летит эта сраная бумажка. «Играть так играть». Андрей принял самый невозмутимый вид, какой только смог на себя нацепить, и продолжил сидеть, в тетрадку уткнувшись. Он правда надеялся, что хотя бы в этот раз его оставят в покое. Андрей даже удивился, когда через несколько секунд в него не прилетел фантик. Тупая радость посетила раздражённую душу его — неужели это взаправду? Он оторвал нос от исписанных листов, чтоб убедиться воочию. В лоб — фантик. В ту же, сука, секунду.  Это невыносимо.       — Ты меня просто заебал уже, — хлопком закрывая тетрадь, выпалил Андрей.       — О, ё-моё, — в голос ржал Горшок, ногами, заброшенными на подлокотник дивана, болтая, — так я тебя ещё ни разу и никак, Трубадурочка, не ебал, ты не торопись. Кулаки сами собой сжимались.       — Драться на улице, — абсолютно невозмутимо напоминал Поручик, чай на своём месте попивая.       — А что потом будет? — специально доводил Горшенёв. — Когда выебу? Ты взорвёшься, а?  В такие моменты Андрей вспоминал, что матушка советовала медленно считать до десяти, если кто-то рядом тебя сильно бесит. И Андрей считал. На десятый раз, как правило, начиналась драка.  А потом изо дня в день всё по кругу, всё по новой:       — Чё текст не учим, Трубадур?       — Чтоб ты спросил, Горшочек. И опять:       — Ё-моё, гений, где рисуночки-то? Исписался талантишко?       — А зубки твои где, Мишутка? Там же, поди, где и рисуночки мои? И снова, снова, снова:       — Чё злой такой, Трубадур? Осла просрал?       — Нет, Горшочек, осёл ведь ты, а тебя очень трудно потерять. К сожалению. И это правда было бы забавно, из этого могла бы получиться самая весёлая из всех возможных историй о начале великой дружбы: от врагов к самым закадычным друзьям. История буквально на миллион.  Но в Андрея снова летел фантик. Но они снова дрались на улице. И Князеву казалось, что этому не будет конца.