собака бывает кусачей

Иногда Балу казалось, что он действительно способен убить человека. Эти мысли были страшными, пугающими, и Саша действительно пугался их. Такое страшное деяние — отнять чью-то жизнь — иногда казалось ему на самом-то деле не такой уж сложной вещью. В конце концов в мире каждый день происходит столько убийств на самой разной почве. Все люди смертны, «memento mori», вся херня, и Балу действительно помнил о смерти.        — Что-что ты там предложил, а, Трубадур? Глухой Горшок не слышит вяканья, — Балу помнит о смерти и слышит это.       — Глухой Горшок может почистить уши, и тогда ему всё будет слышно, — Балу помнит о смерти и слышит это. Размышляя о том, насколько на самом деле легко отнять чужую жизнь, он в очередной ебаный раз наблюдает невыносимую каждодневную картину. Горшок достаёт Князя, Князь отвечает Горшку, и так до тех пор, пока вместо слов они не начинают кидаться друг в друга собственными кулаками. Балу знает: всё в мире конечно, не бывает ничего такого, что не имело бы завершения. Но он смотрит на этих двух и на полном серьёзе начинает верить в то, что эта хуйня закончится только с чьей-нибудь жизнью. А свою Балу отдавать не собирался.  С тычком острого Щиголевского локтя под рёбра Шура выходит из транса собственных невесёлых мыслей. Смотрит на тёзку-товарища, а тот только улыбается, улыбку рукой прикрывая, и говорит тихонько:       — Смотри, чё-то новенькое выдумали. Хочется и плакать, и смеяться. Куда ещё новее-то? Неужели всё старое надоело? Голова, едва ли не скрипя от раздражения и напряжения, поворачивается в сторону двух особо одарённых. Зрелище сногсшибательное, и даже жаль становится, что эту пару всё ещё не сшибло ко всем чертям. Горшок лениво смотрит очередную притащенную в гараж Князевскую тетрадку, жвачку жуёт, и на каждый рисунок, на каждый текст говорит только одно:       — Хуйня. Андрей же в это время стоит над ним, каждый раз кивает, странички помогает листать, сам уже под конец вторит лохматому: «да, Горшок, хуйня хуйнёй». Как только первая тетрадка заканчивается, тут же с горы других достаётся следующая, чтобы пасть жертвой того же вердикта.        — Трубадур, я, конечно, понимаю, что ты хуёвых дел мастер, — ржёт Миха, нисколько не стесняя себя в выражениях, — но мне необязательно это демонстрировать. Я это сразу понял. Ты лучше Шурикам покажи, ё-моё, это они ещё не вкурили. Развивай дар убеждения.       — Нас не впутывать, — абсолютно спокойно предупреждает Поручик, снова в бок пихая, чтоб случайно не засмеяться — ему это сдерживаться помогает, видите ли.       — Да нет, Горшок, — язвительно отвечает Князев, — ребята хвалят. Ты ещё и слепой, получается? Так и запишем: «Слепой-глухой Король Горшков».        — Не, чё покруче можно, — не менее желчно подыгрывает Мишка, — «Король Горшок и Шут Трубадур». Вот это сказка, понимаешь, да? Балу буквально чувствует, как руки, кровью налитые, горячее становятся от бурлящей в венах красной жидкости. Хочется этих баранов лбами столкнуть, да с такой силой, чтобы мозги на место повставали — хотя, наверное, они ни тому, ни другому особо-то и не нужны, раз ими не пользуются.  Миха вдруг вскакивает, Князя даже случайно отталкивает — хотя по лицу видно, что он всегда этому был бы рад, даже если и не случайно бы так сделал. Всех перепугаться заставляет, а на морде так и написано: «эврика!».       — Точно! — натурально кричит он, и принимается перед диваном, лежбищем двух Шур, расхаживать. — Наконец-то! Аллилуйя! Наша дура впервые за полгода родила дельную мысль!  Князев, как и Сашки на диване, удивлённо пялится на разбесившегося Горшка. Мало того, что так резко подскочил, так ещё и Андрея — впервые в жизни! Это надо отметить! — похвалил. Чудеса.       — Чё это тебя так удивило, друже? — Балу даже мысли свои страшные прогоняет, улыбается.       — Вы оглохли, нет? — сперва хмурится, а потом вновь продолжает радость свою Миша: — «Король Шутов»! Наше новое название!  Сашки переглядываются. А ведь звучит неплохо, звучит очень даже хорошо, весьма интересно.  Князев голос подаёт — опять втыкается:       — Какой ещё «Король Шутов»? Можно получше обыграть. Миха на него разворачивается, почти в спираль скручивается. Сразу видно — опять злится. Балу про себя почти скучающе отмечает: «кто бы мог подумать».        — Трубадур, ты впечатление-то о себе ещё больше не порть, понял, да? — едва ли не шипит он, руки в карманы суёт. — Если умного ничё сказать не можешь, то лучше помолчи. И опять сначала. Балу вздыхает — Пор следом. Мысли об убийстве возвращаются, представление не прекращается. Быть зрителем уже не так захватывающе. Князев в позу встаёт, руки на груди скрещивает. Кажется, пик близко.       — Ты опять? — ворчит он, хмуря брови светлые. — Дай мне сказать, задрал.       — Я тебе помолчать даю, чтоб ты со стороны дебилом не казался, а ты всё о своём, ё-моё, — Гаврила сильнее злится, это даже в воздухе ощущается.       — Здесь только один дебил, и это не я, — Князь зеркалит полностью.       — Странно, — желчь, желчь, желчь, сплошная желчь из Мишкиного рта, — а кто тогда, если не ты?        — Может, ты? — Из Андрюхиного тоже яд, яд, яд, сплошной яд. Балу в ту же секунду хочется откуда-нибудь из-за пояса пистолет достать и обоих поубивать. Вместо этого он дуло-рот открывает, словами стреляет — ну, хотя бы так, на том спасибо:       — Завалились оба! Я ни хрена не понял! Две истерики разом разворачиваются, на команду реагируя, затыкаются послушно. Поручик тихо в кулак ржёт, но это бесит гораздо меньше, чем ежедневные блестящие шоу-программы двух закадычных недругов.  Вовремя закрывшиеся рты дают лишь пару секунд на то, чтоб пять копеек свои вставить, и Шурик смекалисто пользуется предоставленной возможностью:       — Князь, ты что хотел сказать? «Король Шутов» прикольно звучит, мне тоже нравится, — чужое внезапное молчание успокаивает, и убивать опять не хочется. — Ты докрутить можешь? Давай. Миха злобно на Андрюху косится, но молчит. Тот только довольно хмыкает, лохматого обходит и показательно в центре становится. Вообще Балу даже удивлялся поначалу тому, как быстро и легко Андрей освоился у них в «Конторе». Даже несмотря на то, что Горшенёв его каждый день доставал и задирал, этот парень ни разу не терялся под таким напором. Все знали о крутом Мишином нраве, потому и лезть к нему не спешили, разве что иногда, исключительно в самых тревожных случаях. Да и Миха на них никогда так не ополчался, всегда всё было как-то спокойно, по-семейному, а конфликты если и происходили, то решались очень быстро. Как-то не принято было у них между собой собачиться, а тут, с появлением Андро, понеслась Михина душа в рай (или в ад, тут как посмотреть), как будто он только и ждал, когда какой-нибудь козёл отпущения найдётся.  Это было очень… странно. Балунов никогда не замечал за другом такой противной черты характера, Миха никогда не цеплялся к людям просто так. Да, он был вредным, почти невыносимым, но Горшок никогда не был настолько гадким. Это было удивительно, это было очень странно, и Шура, сколько бы ни думал, всё не мог разобраться, что к чему. Андрей не был конченным придурком, да Саня бы его в таком случае ни за какие коврижки к ребятам на знакомство не притащил, Андрей не был подлым или каким-то там ещё. На учёбе Балу всегда садился только рядом с ним, и ему было очень интересно слушать какие-нибудь Князевы истории или знакомиться с новыми работами. Сашка до последнего был уверен в том, что все ребята оценят этого паренька, в особенности Горшок, но что-то с самого начала пошло не по плану. Это и было самым странным — в Андрее не было ни одной зацепки, значит, если думать логически, какую-то херню выдавал именно Миха, то есть именно Михе что-то не нравилось. Отсюда только одно — ступор. Повезло, конечно, что Андрюха сам не из робкого десятка был: такой хуйни не терпел, отвечал, да и врезать мог, чем не единожды пользовался. Каждую неделю, стабильно, как по расписанию, эти двое устраивали бойцовский клуб вместо репетиции, и вот это уже начинало раздражать. Они в конце концов музыку хотят делать, ведь это же общая цель, это общий интерес, Балу знал: это сближать должно. А между этими двумя музыка вдруг стала камнем преткновения. Миха не хотел уступать, Князев не хотел прогибаться.  Заебали, короче говоря, знатно.  Вот и сейчас всё то же самое. Хорошо ещё, что рты свои закрывали время от времени, хоть уши отдыхали. Князев продолжал:       — Я и не спорю: «Король Шутов» — это интересно, и звучит оно здорово, — говорил он, — Но что, если вот так выкрутить, — вдруг руки раскинул, на двух тёзок глядя, и выдал: — «Король и Шут»!  Саша посидел с секунду, в голове мусоля второй вариант. Этот звучал тоже складно, тоже классно.  Даже лучше, чем «Король Шутов».  К сожалению, Михино терпение, видимо, закончилось. Какая досада.       — Кого-о? — возмущённо тянет он, в сторону Андрея плечом смещая, себе свою законную центральную территорию освобождая. — Ну и хуйня, лучше б молчал, ёлки.       — Да какая опять хуйня? — взрывается Князев. — Что сейчас-то тебе не нравится?       — Да какой нахер «Король и Шут»? Мы за правду, мы — короли правды, понимаешь, да? — руками машет Горшок; опять злой, — поэтому «Король Шутов». Только шут правду говорит, ё-моё.       — Да не звучит это так ярко, как «Король и Шут», — не уступает Андрей. — Это всё ещё пиздато, но не так, как «Король и Шут».        — Чё сказал? — щерится Миха, зубы — вернее, их отсутствие — демонстрируя, — сам-то понял, чё щас пёрнул? — отмахивается, отворачивается, ещё и рожу кислую корчит, — всё, короче, только раз в полгода дело говоришь, понятно.  Балу чувствует, как снова возвращается жажда убивать. Даже глаз дёргается. Спасает положение бедный Поручик, от смеха едва, наверное, диван не обоссавший:       — Может, проголосуем?  Шуре хочется его расцеловать. Эти простые, но такие гениальные и нужные идеи только в светлой голове Щиголева вовремя рождаются, и только за это всех остальных хочется из гаража вышвырнуть.       — А мы, чё, теперь всегда будем голосовать? Демократия теперь, а не анархия? — вредничает Горшок, в кресло своё королевское садясь.       — А я за, — смело выдаёт Князев. — А давайте голосовать.       — Ну, — начинает Поручик, — кто за «Король Шутов»? И вверх тянется Мишкина рука.       — А кто за «Король и Шут»? И вверх тянутся три руки. Балу готов поклясться, на что угодно поспорить: именно в этот момент голову Горшка посещает только одна мысль.  «Они все сошли с ума».