собака бывает кусачей

Андрей до сих пор помнит, как смачно вмазал ему Миха в тот самый раз. До этого он будто бы никогда по-настоящему, вот прям от всей души, со всей любовью, не бил ни разу. Челюсть до сих пор болит, но сейчас это совсем не главное. Главное — этого мудилу снова поставили на место. Хотя даже такая формулировка не совсем верна. Никому (это Андрей понял сразу) не было по силам Горшка на место поставить. Всю силушку его поганого характера он каждый день ощущал на себе, но даже он сам никак не мог прекратить эти акты издевательства над собой. Не то чтобы это настолько сильно выбивало из колеи, нет, это тоже неверное суждение. Просто прошло уже полгода с момента вступления Андрея в группу. Поначалу ему казалось, что вся эта мутота сойдёт на нет в первые недельки три — посмеялись и хватит, ну действительно, — но Горшенёв разбил вдребезги все ожидания и, если уж говорить совсем на чистоту, надежды. Маленькие победы были слишком уж маленькими, чтобы перекрывать все те чувства, которые так радушно посылал ему Горшок. Ни вступление в группу, ни признание своего творчества ребятами, ни победа «Короля и Шута», а не «Короля Шутов» не могли перебить эту неприязнь, это разочарование, эту обиду, эту ярость. Андрей не позволял себе унывать. Он в первую очередь хотел творчеством заниматься, хотел свободы, которую ему это самое творчество и давало, а потому уверенно не скатывался в постоянное самобичевание. Были бы с самооценкой проблемы — точно бы в них и утоп, может, даже из группы бы уже ушёл, кто его знает, Горшенёвские слова ведь острее ножа резали. Просто повезло, что Князев будто бы с кольчугой родился: какая-никакая, а защита от любого лезвия, даже от такого острого, которым орудовал Горшок. Потирая ноющую челюсть, Андрей шёл рядом с Балуновым после легендарной очередным мордобоем репетиции. Тот был как-то особенно молчалив, хотя обычно любил поболтать после таких сборов. Это ещё больше нагнетало, и Князь в конце концов не выдержал.  Он давно хотел поговорить с Сашкой по душам. Этот человек до последнего защищал его, поддерживал, даже перед Горшком не пасовал. Конечно Андрей ему доверял.       — Сань, — подал он голос, — мне поговорить с тобой надо.       — Давай, давай, я бы тоже поговорил, — закивал он и, словно чувствуя, что разговор будет долгим, свернул к ближайшей лавочке под дворовой черёмухой. Андрей уселся рядом, сумку с тетрадками рукой сжимая.       — Это насчёт Горшка, — начал было Князев, но Санька перебил, как-то измождённо восклицая:       — Какое совпадение! Я тоже насчёт Горшочка, — и сразу успокоился. — Только ты первый говори. Может, мы об одном и том же. Князь даже удивился. Он ещё никогда не видел Балу вот такого: нервного, настолько заебавшегося, как будто он накопил в себе столько, что уже держаться не мог.        — Я просто даже не знаю, с чего начать, — продолжил он. — Я уже полгода с вами, я этому рад — охуеть как, Шур, и уходить я ни за что не хочу. Но я же понимаю, что весь этот пиздец, — даже руками в воздухе его масштаб обрисовывает, разводя ладони в стороны, — уже ни в какие ворота. Я музыку делать хочу, я песни пишу, обложки придумываю. Я знаю, что вы с Шуриком цените, мне очень приятно, но Горшок… Он даже вздыхает. Отчего-то эта тема кажется настолько невыносимо тяжёлой, и слова так трудно даются, что даже неловко становится. Андрей и подумать не мог, что этот разговор мог бы так его расстроить, стоило только тему волнующую поднять. Но Балу внимательно слушает, молчит. И Андрей продолжает:       — Мне похер на его заскоки, Сань, — говорит он абсолютно честно, — он ведь и дело иногда говорит, я всё понимаю. Просто… — вдруг ладони потеют, и говорить становится ещё тяжелее, — неужели он реально прям настолько терпеть меня не может? Балу озадаченно мычит рядом, щетину слабую потирает.       — Честно, Андро, — начинает он, поворачиваясь к собеседнику лицом, — я сам не ебу, что там у Михи происходит. Он никогда себе такой хуйни не позволял. Я клянусь тебе! — видя удивление на чужом лице, уверяет Балунов. — Такого никогда не было.        — Тогда что, блять, не так? — отчаянно выдаёт Андрей, на спинку лавки откидываясь. — Ты не подумай: у меня нет цели ему угодить, я не подлиза никакая. Но не может же быть так, чтоб всем всё нравилось, а ему — ничего. Я знаю, что не всегда делаю что-то отличное, я и не стремлюсь к идеалу, я не претендую ни на какие, блять, медальки, я только… — вдруг нужные слова теряются, приходится даже пальцами в воздухе перебирать, — я только музыку делать хочу. С вами со всеми. Даже с ним, похуй, с ним тоже, главное-то — музыка, творчество.        — Я согласен с тобой, Андрюх, — Балу тоже на спинку откидывается, ноги вытягивает, опять вздыхает. — Гаврила сам всегда такой же позиции был. Клянусь! — снова заверяет, во второй раз выпученные глаза замечая. — Он сам всегда говорил: «главное — дело любить, искренне любить, на остальное похуй должно быть». А ты любишь, я это сразу понял. Я бы тебя не привёл в «Контору», если бы было по-другому. Я только не понимаю, как этого Миха не разглядел?        — Он ведь бодается со мной, — признаёт очевидное Андрей, снова сумку пальцами сжимая, — соревнуется хуй пойми за что. Ладно бы он просто угарал, я бы и слова не сказал, честно. Но он же соперничает, Шур, я же чувствую. Балу снова подбородок чешет. Потом за сигаретами тянется, молча одну Князю протягивает, закурить от спички помогает.  Тяжёлый, видимо, и для него этот разговор.       — Может, и правда соперничает. Только ты ведь не уступаешь, Князь, — хмыкает, в плечо пихает, даже улыбкой заражает на пару секунд. — Я вообще что хотел тебе сказать. Даже не сказать, а предложить. Поговори с ним. Просто первый подойди.  Теперь очередь Андрея подбородок чесать. Он и не против поговорить, он даже только за. Но в голову лезут совсем зашуганные Горшком мысли: «он же нахер пошлёт».        — Миха, конечно, зверем рядом с тобой становится, — продолжает Балу, дым едкий колечками пуская, — но он не совсем уж раненый. Подойди, он поговорить не откажется.       — Думаешь?        — Ага, — и это «ага» убеждает лучше любой профессиональной речи. Распрощавшись с Саньком через пару проулков, Андрей думает только об одном: он обязательно поговорит с Горшенёвым. Он должен попытаться, потому что иначе будет невозможно. Так нельзя: время идёт, а отношения только накаляются. А у «Короля и Шута» точно, абсолютно точно есть большое будущее. Заходить в него, в это будущее, хочется дружно, а не вот так, через жопу. И, если уж на то пошло, Андрей был бы не против с Михой подружиться. Раз его так любят Сашки, как может не хотеться тоже попробовать этого человека узнать и, может, тоже полюбить? На следующей встрече в гараже Балу только ободряюще хлопает по плечу. Миху даже первым внутрь не пускает, ловко залезая вперёд всех, а потом Поручика за собой затаскивает.       — Горшок, — смело зовёт Андрей. Бес останавливается у самого входа. Андрею даже кажется, что из головы вот-вот рога появятся, вот такое ощущение ему посылает всеми фибрами души Горшенёв.        — Чё тебе? — удивлённо, но всё также небрежно бросает он, оборачиваясь на смельчака.       — Поговорить надо, — Андрей изо всех сил держаться старается.       — Тебе? — брови чёрные вверх по лицу взлетают. — Со мной? Ты ничё не перепутал, коротышка? — и ржёт, скотина, но внутрь всё-таки не заходит. Значит, можно действовать.       — Давай раз и навсегда этот вопрос закроем, — продолжает Князь, не обращая внимания на дебильные выходки. Горшок как-то внезапно на его глазах меняется. Хмурится, даже дверь эту маленькую гаражную закрывает, ближе подходит. Настолько близко, что Андрей снова в полной мере ощущает это давление из-за разницы в росте. Не то чтобы он когда-то особенно сильно комплексовал по этому поводу — хотя, конечно, хотелось быть выше, очень хотелось, — но рядом с Горшенёвым Князь сам себе казался такой малявкой, что сразу появлялась нужда плечи расправить и спину выпрямить, чтобы хоть сколько-нибудь сантиметров урвать.       — Смелый какой, — выдаёт Горшок, останавливаясь и руки в карманы пихая. — Ну, говори, ё-моё, пока я слушаю. И слова разом как-то теряются, как и былая уверенность. Андрей ожидал новых выкидонов, но не такое спокойствие, пускай и с примесью привычной желчи в каждом слове.       — Давай это прекращать, а? — просит он, всё равно смело прямо в глаза глядя.        — Что — «это»? — гадко улыбается Горшенёв. Руки опять в кулаки сжимаются, но Андрей себе мысленно подзатыльник выписывает — он хочет говорить, а не пиздиться. Заставляет себя успокоиться.       — Всю эту хуйню, — отвечает Князь. — Я знаю, я тебе не нравлюсь. Ты мне, вообще-то, тоже нихуя не нравишься… — Горшок без зазрения совести перебивает:       — Не, Трубадур, я тебе нравлюсь, — хмыкает он, инициативу — как всегда — перехватывая, — тебе и группа моя нравится, и я нравлюсь. Не пизди. Желваки под кожей перекатываются, челюсть ушибленная снова гундит, но Андрей стойко держится.       — Да, мне нравится группа, — выпаливает Князев, — поэтому я хочу, чтобы всё было нормально, по-человечески. Короче, я предлагаю топор войны зарыть.  Горшок ржёт.       — Какой топор? Какая война? — кажется, ещё немножко — и до слёз. — Трубадур, ну ты и романтик, ё-моё. Но терпение не у одного Горшка не железное. У Андрея оно кончается.       — Да хватит угарать! Я серьёзно! — уже натурально кричит он, в плечо пихая обнаглевшего придурка. — Я тебя прошу, просто уже прошу: давай прекратим весь этот бред! Всем тяжело от этого, ты не видишь разве? Ты реально слепой, сука! Я музыку хочу делать, мне на остальное похуй! А ты, походу, только докапываться хочешь!  Горшок вдруг за воротник хватает, вверх дёргает так, что на носочки встать приходится, чтоб не свалиться. Мысль быстро в голове пролетает: «сильный, сука», — но на её обдумывание времени нет совсем, потому что лохматый тут же рычать начинает прямо в лицо:       — Слушай сюда, дура, — цедит он, — не тебе тут о музыке говорить, понял, да? Чё ты вообще о музыке-то знаешь? На гитаре даже играть не умеешь, чё с тебя взять? Чем ты полезен? Стишками своими? — встряхивает, и за руки его хвататься приходится, чтоб не грохнуться. — Хочешь музыку делать — так ты делай её, тут весь гараж в инструментах, ё-моё. А если тебе я мешаю, так ты тогда ноги в руки и нахуй отсюда, понял, да? Здесь тебе не ясли, мелочь, если ты ещё не догнал.       — Да какие нахер ясли? — Андрей, не выдержав, в ответ за чужой воротник хватается, тоже злой. — Не в этом дело. Ты просто признать не хочешь, что не такой уж я и дебил, и что пишу я хорошо. Всем нравится — а ты в позу встал. Вот что я тебе такого сделал?!  Горшок со всей возможной небрежностью отшвыривает его от себя подальше, воротник поправляет, фыркает. Ещё хлеще волком смотрит, руки снова в карманы засовывает — там, поди, кулаки уже сжаты, не меньше.       — Много на себя не бери, Трубадур, — рычит он, — что ты можешь мне вообще сделать? Не дорос ещё. Андрей уже делает шаг вперёд, чтобы вдарить по морде охеревшей, но быстро сам себя стопает — опять эмоции перекрыли, а так дело не пойдёт. Уже хочется снова что-нибудь колкое вбросить, когда Горшенёв внезапно отворачивается, к двери подходит, чтобы около неё застыть и бросить едва ли не вальяжно:       — Делай музыку, — голос его низкий, почти мертвецкий, совсем злой, — добро. Только мозг мне не еби.  Через секунду дылда с громким скрежетом дверь малюсенькую открывает и в гараже скрывается. Андрей стоит в ступоре. В это даже не верится.  Потом дурацкая улыбка на морду заползает, и хочется скакать, пока ноги не откажут. Это, конечно, не тот итог, о котором он всю ночь мечтал, но это — уже огромный, важный шаг.  Горшок дал добро. Горшок не назвал всё, что делал Андрей, дерьмом. Всё, что может делать Андрей — только счастливо улыбаться.