собака бывает кусачей

Год пролетает стремительно быстро, настолько же беспощадно, насколько и слава о «Короле и Шуте», расползающаяся по всему Петербургу. Михе это по вкусу, Михе это нравится.  Михе нравится по всей сцене скакать, рожи толпе взбалмошной корча, Михе нравится к Балу с басом подлетать и беситься, Михе нравится курить на сцене, Михе нравится чё-нибудь выпить перед тем, как к людям выйти. Михе вообще вся эта движуха нравится, и нравится даже сильнее, чем те гаражные времена, хотя он до сих пор многое бы отдал, чтоб туда, в ту пору совсем уж распиздяйскую вернуться. Например, он с удовольствием бы разменял Князева на такое путешествие во времени. Нет, Горшенёв ни разу не пожалел, что в итоге согласился и на уступок этому певцу пошёл. Его текста, наложенные на Михину музыку, действительно становились какими-то волшебными, создавали целый новый мир, окунувшись в которой, вылезти обратно было почти невозможно. Не без огромного усилия над собой Мишка тогда пошёл навстречу, но в итоге, спустя время, это вложение нервов и собственной гордыни окупилось стократно. Мелкий пиздюк действительно творил чудеса, и это нравилось не только группе, но и людям, пляшущим под их песни. Князеву, конечно же, это тоже нравилось — Миха прекрасно видел, как он расцвёл после того самого разговора. С его стороны это был и правда по-настоящему смелый шаг, он ведь не сбежал из группы — хотя Миха ой как этого хотел и ой как для этого старался, — а остался и правду свою защищал. И защитил ведь, собака такая, защитил, отстоял. Даже перед Горшком не струсил. Не признавая собственного проклюнувшегося уважения к этому шкету, Миха всё-таки мирился с творческой и яркой натурой Князева. Даже поддерживал — через «не хочу», поддерживал, признавал, что кое-что и ему самому действительно нравится. Но от издёвок Горшок не отказывался. Он никогда не упускал шанса хоть как-нибудь да уколоть распетушившегося от полученного заветного «да, делай» Андрея. От этого он не отказался бы никогда и ни за что.        — Когда сказка-то новая, Трубадур? — ещё Михе очень нравилось подбешивать радостного на протяжении всего года зазнайку.       — Отъебись, не сказки это никакие, — раздражённо отвечал ему Князев.       — А что это, ё-моё? Анекдоты? — собственные колкие шутки казались до одури смешными, хотя Миха знал, что никто, кроме него, так не считал. Он сам бы не счёл их смешными, если бы они были адресованы не соломенной башке, а кому-нибудь другому. Тогда бы весь шарм пропал, а прикол без своего шарма — это и не прикол уже никакой. А ведь в этом и правда была какая-то своя собственная изюминка. Этот недоросток каждый раз шипел кошкой злобной в ответ, тоже когти выпускал, ревностно защищая свои работы. Оттого Мишке сильнее хотелось повыёбываться, сильнее подоставать гения сказочного мира. Каждый раз он так пучил глазища, что прямо в лоб хотелось дать, чтоб проверить, насколько же они у него всё-таки большие. Но драки, стоит признать, за этот год полностью сошли на нет. Горшенёв буквально чувствовал эту ауру спокойствия и удовлетворения, исходящую от Балу с Поручиком — Князевы няньки нарадоваться от наступившего умиротворения не могли.  И всё-таки с каждым новым выступлением — даже если оно проходило на какой-нибудь очередной питерской помойке — дела всё круче шли в гору. Миха видел, как народу нравится всё, что делает «Король и Шут», и это не могло не нравиться ему самому. Не нравилось только улыбчивое, солнечное, едва ли, сука, не светящееся лицо Трубадура. Каждый раз, когда припев, написанный им, вместе с ними кричала толпа, он чуть ли не озарял собой всё пространство вокруг. Всегда после последней песни счастливо тянулся руками в зал, даже не боялся, что его, такого мелкого и щуплого, эта толпа может с лёгкостью со сцены стащить и разорвать — панки, ё-моё, они ведь такие… со своими приколами. Потому приходилось каждый раз его за шкирку хватать и вслед за собой со сцены уносить — ну, и чтоб неповадно было лишний раз всю их атмосферу жути и полной анархии портить своими детскими наивными улыбочками. И хотя Князев зачастую всё же гавкался, защищая собственную честь и честь своих работ, он всё чаще начинал в ответ добро смеяться, а иногда чуть ли не заливаться от очередной ядрёной фразы, брошенной Михой в его адрес. Это изменение совсем выводило Горшенёва из себя. Наблюдать за тем, с какой скоростью эта мелочь адаптируется и подстраивается под новые условия, было прям до ревностного противно. Хотелось задеть этого малого, да побольнее задеть, и, хоть это и получалось в большинстве случаев, исключения всё же случались, а потому сильно выводили из себя.  Так дело не пойдёт. Завалившись на очередной квартирник после классного выступления в одном из рок-клубов бывшего Ленинграда, Миха отчётливо ощущал только одно желание: поскорее чего-нибудь жидкого и градусного в себя влить. Черти, вселяемые в и без того буйную кровь сценой и толпой, всё ещё плясали внутри, не успокаивались, а потому хотелось отрываться и дальше, только теперь по другим правилам, у какого-то там знакомого Поручика дома. К моменту прихода всего состава «Короля и Шута» на месте уже было человек, наверное, двадцать, не меньше, и Горшок с огромным удовольствием отметил, как же легко в этой толпе затеряться, чтоб морду Князевскую до самого отруба не видеть. Тот как раз заполз в квартиру последним — снова за мамой-Шурочкой увязался, как утёнок за уткой.       — О, Горшок! — Кричит кто-то там из стоящих у входной двери, сходу протягивая банку пива, и Горшок понимает: вечер с такими щедрыми людьми обещает быть фееричным. Только Балу успевает напоследок, пока Миха совсем среди других людей, внутри чужих компаний, не скрылся, крикнуть вслед:       — Гаврила, не теряйся! Но Гаврила уже знает — потеряется он обязательно. И теряется на полном серьёзе — сперва тусуется в зале, знакомится с основной массой, потом проникает на задымлённую всеми дымами — законными и не очень — кухню, отмечает колоссальное количество выпивки, затем суёт нос в каждую из комнат, даже в туалете успевает раза три не по назначению побывать — нашёлся чувак, щедро предлагающий каждый раз новый косячок, от чего Миха ни разу не отказался. В конце концов, часа через три, он уже был приятно пьян и не менее приятно накурен. Диван в зале активно зазывал к себе, и этому зову Горшок противиться не стал. Только прижав пятую точку к мягкой мебели, он понял, что эта диванная песня сирены была обманчивой. Вокруг стояли люди, а рядом с Михой, как оказалось, сидел проклятый Князев со своей придурочной счастливой улыбкой. Тот болтал, казалось, со всеми разом, шутил, хахайками обмениваясь, и настроение рухнуло с самой высокой отметки прямиком на дно. Миха прекрасно знал, как вернуть себе хороший, знатный настрой.  Усмехаясь, он пару секунд вслушивался, выискивая суть разговора, и, уловив её, наконец вклинился:       — Да чё вы вообще о панк-культуре-то знаете, ё-моё, — вальяжно отхлебнув пива из банки, проговорил он.  Естественно, естественно: в оппозицию сразу переключается Князев.       — Опять начинается, — едва ли не страдальчески тянет он, — ща шарманка заиграет…       — А что ты глазки закатываешь, Трубадурочка? — издевательски смеётся Миха, поняв: всё, повёлся, в диалог вступил, а значит заведомо продул, троекратное «ура». — Ты же так панк-рок хочешь делать, так послушай старших, уму-разуму поучись.       — Я, вообще-то, старше тебя, — вредно поправляет Андрей.       — Ты, вообще-то, о панк-роке и не знал нихрена, пока к нам не попал, — не менее вредно отвечают ему. — Так что здесь я тебя старше лет на сто, малой, понимаешь, да?       — Да какая разница вообще? Я музыкой занимаюсь, мне похуй, какой жанр, я себя в рамки не загоняю, — по довольной румяной морде видно — победителем себя теперь считает, раз выкрутился. Мишка хмыкает:       — Не путай, мелочь, в музыке рамок нет. Есть только направления, — снова пива отпивает, учить мелюзгу продолжает, рукой свободной в воздухе круги выводя, — и ты из них, ёлки, и выбираешь, куда тебе двигаться, и двигаешься. Сам двигаешься, — язвительно подчёркивает, беззубый рот в ехидной улыбке растягивая, — а ты сам не можешь, Трубадур. Пока я тебе добро не дал, ничё ты не мог сделать, понимаешь, да? Или забыл? Кажется, замечен новый пунктик: Трубадур вдруг замолкает, снова глаза выпучив. Ноздри аккуратного курносого носа раздуваются — всё, злится, аж краснеет хлеще прежнего. Миха ржёт в голос, прям закатывается от счастья. Новый обнаруженный комплекс у этого паршивца — это очень приятно. И рост его свой бесил, и тот факт, что без «Конторы» так и не начал ничего делать.  Внезапно откуда-то из толпы к лохматой темноволосой голове тянется рука, как следует подзатыльник даёт, и Горшок даже пивом давится — наглость несусветная.  Балу зло смотрит, руки на груди скрестив, пока толпа в голос Мишкиному угару всё ещё вторит, и цедит:       — Ты полный козёл, Мих. Князев после этих чужих слов вдруг с места спрыгивает и пропадает. Из-за народа вокруг дивана и не видно, куда сбежал, но Михе это в самую последнюю очередь интересно. Люди теперь друг с другом принимаются болтать, понимая, что шоу продолжаться не будет, и теперь место рядом занимает Балунов. Миха ему, правда, не слишком-то рад — затылок всё ещё болит, прописал ведь нормально так, не жалея.       — Прекрати себя так вести, — очень серьёзно требует Саня.       — Да чё я-то, блять? — чуть ли не ноет Миша. — Я виноват, что ли, что он на правду обижается? Я ему ни разу не спиздел, Балу, ты понимаешь, да? Тот в плечо с силой пихает, даже дар речи от возмущения теряется.       — Я тебе сказал: прекрати козлить, — практически бешено повторяет Балунов, вдруг превращаясь в ту самую мамашу, отчитывающую сыночку посреди магазина за пакости. — Ты зачем Андрюху при всех хуесосишь? Когда все свои — поебать, ей богу, как хотите — так и флиртуйте, но не при левых же типах, Миха!       — Да какая нахуй разница? Ёшкин, дак он если придурок — так он и при нас, и при левых придурком остаётся, — снова в банку пивную вгрызается, жадно жидкость глотая, чтоб окончательно в берсерка не превратиться. Балу снова в плечо пихает, теперь ещё сильнее, и пиво на свитер растянутый проливается.        — Ты охуел? — шипит Миха, но Шурик быстро перебивает:       — Пока ты за эту дичь перед Князем не извинишься, я с тобой, долбоёб, не разговариваю. Всё! Заебал! И Миха понимает: вечер испорчен. Всё. Баста. Можно по домам.  Балу быстро с места встаёт, ещё быстрее, чем Трубадур, пару минут назад сбежавший, и Горшок обиженно кричит вслед:       — Да, давай, пиздуй, сопли своему сынку вытереть не забудь, а то он сам не справится! Но Балунов исчезает из поля зрения. Остаётся только левая толпа, пиво, облитый свитер и засранный диван.  Миха знает: не будет он ни перед кем извиняться. Пошли они все нахуй. И что вообще значило «как хотите флиртуйте»? Чё за бред? Горшок никогда с самого первого дня знакомства с Князевым не сталкивался с такими нравоучительными речами от Балунова. Второй раз за полтора года — и снова всё только об этом зазнавшемся коротышке, будто он и так крови мало попортил. Хотелось тут же его найти и отпинать хорошенько — какие уж тут извинения? Миха ни за что и никогда в жизни не признает, что он жестит, перегибает в вопросах Трубадура. Тот сам напрашивался, сам отвечал, сам кололся. Хотел бы — так не отвечал бы тем же самым, не лез бы в драку первым. Оттого было даже обидно выслушивать вот такие вот речи от Шурика. Создавалось дебильное впечатление, словно каждый в «Короле и Шуте» вокруг этого цыплёнка-Князева скакать должен, во всём помогать, всему учить. Это же было ясно как день: кто угодно, но не Горшенёв этим заниматься будет. В конце концов — нравилось Михе этого мелкого задирать. Ну нравилось и всё тут. Не хотел он ни извиняться, ни нянчиться, ни останавливать себя, просто не хотел.       — Да идите вы нахуй, — уже вслух цедит он в пустоту.