собака бывает кусачей

А Балу ведь не соврал тогда. И правда, сука, даже словом не обмолвился. Снежная, мать его, королева. После того вечера на чужой квартире, в которую «Король и Шут» завалились, едва успев концерт отыграть, Миха так и не извинился перед Князевым. Не сказать, конечно, что он планировал — вообще-то он точно не хотел это делать и не сделал бы ни за что. Просто это было делом принципа, и Миша знал, что сказал тогда правду, а за правду просить какого-то там прощения — бред.  Поэтому он отвечал двум обиженкам тем же: ходил и игнорировал их существование. Правда, не долго, потому что молчание давалось Михе слишком трудно. Иногда ему казалось, что он готов лопнуть, если не скажет чего-нибудь, но желание открыть рот первым мгновенно пропадало, стоило только на Балу взглянуть. Тот нисколько не стеснялся всей сложившейся ситуации: хоть и молчал, но взглядами одаривал такими, что никакие слова слышать даже не хотелось. Одни его глаза под выразительными бровями выражали такую злость, такое осуждение, что волосы дыбом вставали — ясное дело, от возмущения. Только за одни эти взгляды хотелось по роже надавать, но Миха знал, что это тоже будет его официальным проигрышем, ведь в таком случае он пойдёт на контакт первым. Это было недопустимо.  С Князем дела поначалу обстояли в разы легче. Тот даже не глядел — по крайней мере, если и глядел, то не палился, зараза, — никакого внимания совершенно не обращал. Вот так раз — и всё, так что Горшок первые дни действительно наслаждался. В какой-то момент он осознал: настолько тихо и спокойно их репетиции и сборы не проходили с того самого времени, когда этот придурок в их ещё конторские ряды не вступил. В первый день молчания именно те далёкие славные деньки Горшенёв и вспоминал. На вторые сутки слепоглухонемого представления Мишка принялся бедного Поручика докапывать — всё же трудно было рот не открывать, Миха это признавал. Всё это время Балу с Князевым между собой почти что перешёптывались, про Пора, конечно, не забывали, говорили с ним — спасали от Горшка, — но создавалось впечатление, словно они Шурика решили из жалости Михе оставить, чтоб с ума от не высказанных слов не сошёл. Так что весь третий день Горшок проходил абсолютно злой и неуправляемый. Эмоции было совершенно некуда сливать, Щиголев уже во все углы жался, лишь бы ненароком на глаза не попасться, а двое внезапно онемевших так и продолжали играть в молчанку. Естественно. Конечно. Иначе быть и не могло. Миха взорвался. Они уже собирались расходиться, когда Князев, к его же несчастью, случайно задел убирающего гитару в чехол Горшка. Ненарочного касания хватило, чтобы бомба сдетонировала:       — Ты охуел?! — Миха буквально кинулся на него, в плечи с вызовом пихая. Всё внутри едва ли не в судорогу приятнейшую скручивалось, ожидая заветной, долгожданной, любимой реакции. Миха был уверен — Трубадур этого просто так не оставит, не привык ведь уступать, терпеть не привык. Внутренний разбесившийся зверь требовал мяса, драки, крови, хотя бы какой-нибудь перепалки в конце концов, и Миха даже не подозревал, как же ярко блестят его глаза в этот момент. Он весь — предвкушение.  Князев плечо отдёрнул, словно обжёгся, и молча за дверь вышел. Вот так вот просто, даже взгляд злой Михе не подарив. Просто ушёл. И не сказал совершенно ничего. Миха был в ахуе. Если бы они были в мультике, он был уверен на все сто, что тогда его челюсть о пол бы стукнулась, а из ушей пар повалил. Внутренний зверь завыл, оглушая — да потому что какого вообще хуя?  Балу с язвительной усмешкой проплыл мимо, за Князьком своим маленьким следом, всем собственным видом говоря: «ну чё, съел? никому твои игрища неинтересны». Только вряд ли он мог подумать, что Горшку в тот момент действительно хотелось кого-нибудь живьём сожрать — или, как минимум, голову откусить, вот до того злость пробирала. Бедный Поручик руку быстро пожал, к дверям пулей пролетел, но напоследок всё-таки решился напомнить:       — Ну, Мих, завтра в семь у входа тогда, да? — и исчез. Наверное, даже бегом. Миха, не жалея, родную репетиционную кружку тогда в стену швырнул. Хоть что-то, помимо его терпелки, разбилось, и на какую-то слишком стремительную секунду он выдохнул, чтобы снова разозлиться и взбеситься.  «Да, нахуй. В семь у входа».  Выходя за дверь, Горшок уже знал, какой пиздец он им всем устроит завтра в семь. Это не концерт будет — концертище!        Ситуация близилась к своему логическому пику. Михе было очень жаль бедного Князюшку, ведь можно было всё разом закончить на день раньше, до выступления. Просто взять и подраться, пар выпустить, и дальше цапаться, они ведь уже почти родными стали, пора было привыкнуть ко всем Мишиным выкрутасам. Но этот дебил упёрся, а, значит, сам избрал именно такой итог. Миха заваливается в подобие гримёрки практически вдрызг пьяный, опоздав минут на двадцать, если не больше. Публика пьянство любит, у неё ни одного вопроса не возникнет по этому поводу. Толпа только аплодисменты да свисты призывные выдавать будет, это заранее понятно было. А вот две дамочки, какими внезапно оказались Балунов и Князев, такого не любят. Стоит только появиться на их глазах, как атмосфера тут же меняется с какой-то относительно спокойной на токсичную, ядовитую — ждали, значит, специально ждали, чтобы снова своё «фи» выразить. Горшок тоже ждал. Поэтому и накидался. Знал, что это их взбесит.       — Мих, ну ты даёшь, — удивлённо шепчет ему Поручик, пока две ведьмы всё ещё хранят молчание.       — Старался, ёпт, — пьяно и вальяжно отвечает он, Сашко по плечу хлопая, мол, «не ссы, братец, не по твою душу проклятье, с тобой я добрый». Балу намеренно громче обычного Князю говорит, чтоб, видимо, его точно услышали:       — Это, Княже, полный пиздец, — и взглядом таким злостным оглядывает, что зенки-то и повыкалывать хочется сразу.       — А чё «Княже»-то? — без стеснения передразнивает Миха. Пьяному мозгу уже наплевать, первым он обратился, не первым, злость-то накопленная свободы просит. — Может мне лично и скажешь, а, Балу?        — Я с тобой не разговариваю, — голос почти-почти ледяной. Всё же Санёк не дожал, спалился, что бесит его эта ситуация, нахмурился, в диалог в ответ вступил.       — Прям щас и разговариваешь, — почти победоносно гогочет Миха. — Так скажи в лицо, ёлки, а то же щас на сцену пойдём. И — аллилуйя — злой Балу не может сдержаться. Тут же подлетает, за воротник хватает, морщится от ударившего в нос перегара, но всё-таки говорит:       — После концерта попиздим, — выдаёт он. — Всё выскажу, Мих, не переживай. Прям в голос смеяться хочется от радости, со злорадством перемешанной, но Горшок этот порыв в зародыше давит. Ведь есть тут кое-что — кое-кто, если уж на чистоту — куда интереснее, чем теперь не такой уж вредный Балу. Князев сидит на своём месте, волком смотрит. Злой до чёртиков, до того злой, что даже у Михи внутри бесы плясать начинают, заражаясь этой чужой враждебностью. На морду небритую заползает гадкая улыбка, а в голову — осознание: «пизда ему». Горшок никогда не видел мелкого настолько злым, и это только подстёгивало сильнее, алкашкой быстрее по крови разгоняя.  К тому же, он наконец-то соизволил посмотреть на него. Впервые за три сраных дня.       — На сцену, — командует Миха, взгляда от Трубадура не отрывая.  Тот резко встаёт, первым вылетает из помещения, теперь уже намеренно плечом задевая. Совсем злющий, не улыбается теперь, щербинкой своей межзубной не светит. Молчит, но всё равно дерзить умудряется одним только своим видом. «Точно напрашивается, гадёныш». Черти внутри уже завывают. Толпа за сценой ревёт, и голоса эти сливаются в один звериный вой.  Михе кажется, что именно на этом выступлении он ни разу не сыграл персонажей из их песен, никого не пародировал, ни в кого не превращался. Именно сегодня ему абсолютно ничего не надо было делать для того, чтобы выразить всю злость, эмоции сами на лице нужные гримасы вырисовывали. Он оставался самим собой — разозлившимся, набуханным, бешеным, — и всем этого было достаточно. Ему казалось, что весь пар каждый из «Короля и Шута» спокойно выпустит здесь, на сцене — концерты ведь так и работали, так было всегда. Но сегодня, Горшок был уверен, он сам являл собой вурдалака, монстра, убийцу и любого другого ублюдка из их песен.  Виной тому Князев. Этот распетушившийся смельчак никогда не вёл себя так. Он никогда не скакал по сцене, никогда не рвал глотку, никогда не кривлялся, никогда не валялся под ногами, никогда так не делал. Так делал Миха, и всё это — Михино. Не Андреево.  А этот чёртов сопляк вдруг решил мстить, одеяло на себя решил перетягивать. И даже преуспел. Стоило Михе припугнуть толпу, по-бесовски вывернув голову и оголив зубы, Князев тут же забирал всё внимание на себя, на другой край сцены, глотку в крике разрывая. Столкновения плечами посреди выступления были чертовски близки к тому, чтобы перерасти в настоящую потасовку прямо у всех на глазах. Как только Мише приходила в голову мысль как-нибудь сымпровизировать, Трубадур тут же, словно мысли читая, делал это сам. Это было невозможно, но это было именно так. Бушующая страшная буря ужасных эмоций не отпускала Горшка до самого конца. Он то руками в воздухе тряс, то сам на месте прыгал, заставляя себя успокоиться, лишь бы прямо у всех на глазах на этого перепутавшего роли смельчака не наброситься с кулаками. Нервы, казалось, истончились до возможного минимума, и любое неверное действие грозило лютейшей из катастроф.  Последнее, что Миха помнит относительно отчётливо, пока пелена праведного гнева глаза не застелила — как Князев, когда пришло время со сцены сваливать, с публикой попрощавшись, внезапно прямо в неё и сиганул. В моменте Мише казалось, что он вот-вот оторвёт этому придурку голову. Как он оттуда, со сцены, вернулся, Горшок уже плохо помнит. Весь путь со сцены до гримёрки стал одним смазанным спецэффектом, как в малобюджетных фильмах, да и, честно говоря, плевать он на это хотел. Мысли были заняты совершенно другим. Стоило только внутрь попасть, как ярость захлестнула все возможные пределы. Чаша терпения переполнилась, хотя правильнее было бы сказать, что она с громким треском лопнула. За ним влетел Князев, а потом уже Шурики. На них Горшенёв громко рявкнул:       — Съебали отсюда!  Поручик без единого возражения вытянул за дверь ошалевшего от такой наглости Балунова — намучился всё-таки Щиголев за эти дни, только рад слинять был, даже друга прихватить не забыл. Балу, кажется, матерился в ответ на не слишком ласковое обращение, но Миха не вслушивался. В тот момент он вглядывался и вслушивался только в одного поганца, застывшего в мрачном безмолвии у двери.       — А ты, — уже на него гавкнул, — стоять.