собака бывает кусачей

Миха, если честно, так и не понял до конца, что произошло. Не в том смысле, что он не понял, что он Князева засосал, у него привстал, у Князева тоже и всё такое, нет. Это беспокоило его далеко не в первую очередь. Горшенёв не испытывал абсолютно никаких душевных терзаний по этому поводу. Да, у него встал, когда он целовался. Да, у него встал, потому что ему пиздец как понравилось. Да, у него встал, потому что он целовал Князева. Да, да, да. Это было удивительно, но Миха не видел ни одной причины для самобичевания и не считал нужным корить себя за это.  Он просто не понимал, почему он взял и поцеловал Трубадура.  Миша помнит: он был пьяный. Злость его настаивалась несколько дней, то есть пороховую бочку в «Короле и Шуте» испытывали знатно на протяжении трёх суток. Он не мог понять только одного: как так вышло, что вся злость вышла именно таким образом? Почему он не втащил зазнайке? Почему он не дрался с ним? Почему он сам его поцеловал? Миха ведь помнит, что именно так всё и было. Именно он поцеловал первым, сам поцеловал. Да, он хотел довести этого засранца до белого каления, до черты, до грани, и у него получилось, стоит признать, и это превзошло все ожидания, потому что то самое лицо Князева, такое красное, злое, напуганное, стыдливое, трусливое и бешеное одновременно, сложно теперь было переплюнуть любым другим воспоминанием, впечатление оно оставило незабываемое. Это была лучшая награда за все пакостные старания, потому что именно такое выражение лица свидетельствовало о чужом долгожданном поражении. Дело было не в этом. Мишке-то победа ничего не принесла. Какая-то она была практически безвкусная, хотя и долгожданная. Чужое поражение — да, едва ли не до умопомрачения довело, и довело бы окончательно, если бы не трусливый Князев побег. Но не собственная победа.  Когда тот стоял и трясся перед ним, кричал, проклинал, Михе хотелось только одного — прикоснуться. Не так, как он делал раньше, не бить, не хватать, не зажимать у стены, хотя это вдруг понравилось ему гораздо больше, чем любая драка. Рука тогда сама потянулась к дрожащим узким плечам, чтобы просто потрогать, восстановить контакт, заземлить. Успокоить. Именно это Миха и не мог понять до конца. Это желание казалось ему иррациональным, странным — оттого и интересным. Вдруг перехотелось кусаться — хотя за губу он бы Трубадура и покусал пару раз ещё, чего уж греха таить, от такого Горшок бы теперь не отказался, — перехотелось задираться, бодаться. Хотелось всего лишь коснуться, ладонью потрогать. Но Андрей тогда сбежал. И Миха с охотничьим азартом ждал следующей репетиции, потому что ждал встречи. Он в буквальном смысле предвкушал, томился собственными мыслями, выдумывал различные варианты самых двусмысленных и острых подъёбов. Но Князев на репетицию не явился, как не явился и на другую.        — Чё ты там устроил? Это из-за тебя Андрюха не приходит и трубу не берёт, — злобно шипел на него Балу.       — Да чё я-то сразу, ё-моё, материнский инстинкт вырубай, — отвечал Миха, искренне не понимая, почему внезапно ставший таким нужным Трубадур не появляется. Долгожданное отсутствие белобрысого недоразумения вдруг стало абсолютно неправильным. Так не должно было случиться. Миха знал: Князев должен был прийти, должен был стоять перед ним, должен был отвечать на все заготовленные подъёбы и доёбы, так было всегда, это традиция, нарушение который было недопустимым. Но всё происходило именно, сука, так. Князева не было. И кусачая собака, живущая внутри Михи, чуяла в чужом отсутствии страх. И это начинало злить. Снова хотелось кусаться. В голову лезли самые капризные мысли: «какого хуя он бегает? Зачем он опять выводит? Неужели нельзя по-нормальному? Ведь было же заебись, почему опять всё через жопу?». Капризы подпитывали злость. А когда Шурик снова обвинил во всём его, Миху, и даже не подумал, что у Андрюшки его любимого рыльце-то тоже в пушку, наружу опять выползла гордыня.  А потом Балу психанул и притащил к Князеву домой. Он говорил что-то о том, что у него больше нет сил терпеть все их выкидоны, мириться с той дичью, которую они устроили, что пропуски репетиций без предупреждения — это уже слишком, что Миха точно во всём виноват, что сейчас в глаза Андрею посмотрит, ещё что-то. В тот момент гордыня обидчивая проиграла интересу. Гордыня проиграла желанию снова увидеть то самое лицо. Миха этому желанию противиться не стал. Только послушно шёл за Балу. И теперь он сидел напротив красного, напуганного, нервничающего Князева и не мог насмотреться, словно не видел его никогда. Бешенство внутри как-то само собой утихло, когда внутренняя собака убедилась в своей правоте: от Андрея страхом за версту несло, да так отчётливо, что воспалённую злость тушило. Это было так непривычно. Оттого и так интересно.       — Ничё я не зассал, — заикаясь, как-то по-тупому трусливо отвечает ему недавний смельчак. В глаза не смотрит: едва взгляд внимательный перехватывает — сразу отворачивается. Конечно, зассал.       — Мне из-за тебя Балу весь мозг вынес, — вредно замечает Мишка.  Ему-то всё нипочём, он-то никакой паники не ощущает. В чужой квартире Миха чувствует себя неожиданно спокойно, словно он сам тут жил уже давно, ничего его не сковывает и не напрягает. Только сердце от какого-то предвкушения бьётся немножко быстрее, но он не обращает на это внимания — не до собственной реакции ему, когда перед глазами та картина, которая все эти дни из головы не выходила. Князев молчит. Миха не стесняется, продолжает:       — Слышь, Трубадур, — забрасывая локоть на стол, зовёт он, — харе, ё-моё. Завязывай прикидываться. Князев снова дёргается, и Михе это кажется забавным. Улыбка лицо растягивает, руки сами к водке тянутся. Но Трубадур продолжает своё молчание.       — Реально поговорить надо, ну чё ты, — не оставляет попыток Горшок. По кухне взглядом пробегается, пытаясь предугадать, в каком из шкафчиков рюмки могут быть.  Трубадур молчком. «Да ёпт».  Миха уверенно с места поднимается, снова замечает, как вздрагивает нервничающий Князев, усмехается. Троллит:       — Да не ссы ты, — говорит он, — не по твою душу, ё-моё.  Хочется добавить «я не кусаюсь», но Горшок сам себя одёргивает. Вообще-то он хочет покусаться, вообще-то он планирует это делать. Впервые за всё время знакомства с этим засранцем понимает, что сейчас стоит за языком последить, не говорить очевидно лишней хуйни. Может, потом, но только не сейчас.       — Рюмки где у тебя? — и, не дожидаясь ответа, по всем шкафчикам начинает шариться.  Князев даже оживает, голос подаёт:       — Ну, там, слева, — и голос его такой тихий, такой странный, приглушённый, что Михе хочется уши прочистить и заново послушать.        — Да чё ты мямлишь? Не слышу, — раздражённо, но вроде не слишком гадко фыркает он. Рюмки найденные на стол ставит, разливает.  Наконец-то. Трубадур снова хмурится, возвращает привычное — полюбившееся — ощущение скорой перепалки.       — Да хватит меня зюкать, — требует он. — Уши иди почисти.       — Хватит мычать чё-то под нос, понял? — отвечает Миха, рюмку перед ним ставит. — На, вот, выпей лучше. Хоть мямлить перестанешь.       — Да я не мямлю! Хватит цепляться за всякую хуйню, — злиться сильнее начинает, и Миха чувствует, как в груди уже знакомо теплеет. Не от нежности сопливой, а от какого-то адреналина, который всегда возникал, стоило завязать какую-нибудь ссору с Андреем. Горшенёв на своё место возвращается, за стол садится. Рюмка быстро опрокидывается, идёт почти как вода. Остаётся только ухнуть, зажмуриться и продышаться.  На душе неожиданно легко. Рядом с Князевым находиться совсем не сложно, Миху ничего не смущает и не раздражает, он чувствует себя абсолютно свободно. Это странно, но он на самом деле рад такому положению дел. Был бы рад посильнее, если бы Князев не молчал, не затыкался, а продолжал вести себя так, как вёл себя всегда, продолжал быть выскочкой, самоуверенным придурком и самовлюблённой занозой в заднице. Но и такой непривычный Трубадур внезапно радовал Горшка. Его смущение, страх и, очевидно, стыд словно бы подпитывали Мишку. Дышалось так свободно, что хотелось руки раскинуть и что-нибудь натворить, почти как на концертах — дышать чужими абсолютно трусливыми вибрациями было очень приятно.  Сейчас быть здесь, в квартире Князева, было неожиданно комфортно. Неожиданно спокойно. Неожиданно как надо. Тот послушно осушает рюмку, с характерным стуком на стол ставит, и Миха возвращается из собственных мыслей.       — Чё ты загасился? — спрашивает он.       — Чё за тупой вопрос? — вместо нормального ответа начинает нападать Андрей.       — Чё за тупая выходка? — отвечает тем же Миша, хмурится. — Ответь нормально, ёлки.       — Не хочу я тебе ничего отвечать, — в позу встаёт, головой вертит, только в глаза всё ещё не смотрит и палится: очкует ведь.       — В смысле «не хочу»? Отвечай, — Миха на стол наваливается, и Князев ожидаемо в другую сторону дёргается, отодвигается. Горшок это схватывает, продолжает свою атаку. — Ага! Вот! Чё ты ссышься?  Наконец-то Трубадура прорывает. Он вскакивает из-за стола, снова краснеет, руками размахивать начинает. Это зрелище снова, как тогда, несколько дней назад в импровизированной гримёрке, по-своему завораживает, и Миша молчит, слушает — вслушивается.       — Да хватит спрашивать! Ты как будто не понимаешь ни хера! Чё я ссусь, чё я гашусь — без объяснений вообще не догоняешь?! Тупица, блять, — психует, точно психует, даже пальцем опять тыкать начинает. — А как я могу не гаситься? Чё мне, блять, делать? Миха в этот момент уже снова по рюмкам разливает, но возможности перебить не упускает:       — На репетиции ходить! — выдаёт он. — Не истерить! Вот чё ты щас орёшь, а? Князев быстро рюмку хватает и в себя опрокидывает, чтобы через секунду её вернуть на место и продолжить пламенную речь.       — Боже, какой ты придурок, — едва ли не отчаянно мычит он. — Хочу и ору! Ты вообще здесь быть не должен, тебя сюда никто не звал!       — А вот хочу и буду, понял? И хватит уже, блять, орать, — Миха следом выпивает, рюмкой о стол громче гремит.       — Я не ору! — кричит Андрей. — И рюмки мне тут не разбивай, слышь!       — Ты орёшь! — не унимается Горшок. На бедную якобы хрустальную стопку ему, вообще-то, похуй. Рюмки мимоходом быстро наполняются и осушаются. Пока что алкоголь действует медленно, и разговор не утихает.       — Да как с тобой вообще говорить, если ты даже не слушаешь! Опять за всякую херню цепляешься, как так можно вообще?! — Андрей руками взмахивает, за голову хватается и отворачивается — всё, почти на грани, это сразу видно.       — Да где я цепляюсь, ты, придурок?! — собственная выдержка тоже подводит, и Мишка с места вскакивает. — Это ты мне ответить нормально не можешь, ёпт! Я тебя спрашиваю: чё ты боишься, чё ты бегаешь? Ну? Отвечай! Трубадур разворачивается очень резко. Весь красный, буквально с головы до ног, злющий. Если руку протянуть, точно цапнет. Дышит тяжело, лохматый весь.  Миха снова вспоминает гримёрку. Руки чесаться начинают, но Андрей снова голос подаёт:       — Ответ тебе нужен? Вот и слушай, козлина, — и ближе подходит, чтоб толкнуть, и толкает в такт каждому слову собственному, — не могу я тебя видеть! Не хочу на рожу твою смотреть, понял?! Сил нет никаких! Ты меня изводишь уже столько времени, что мне делать?! Потом, — вдруг снова от Михи отскакивает, как будто обжёгся, но пыла не теряет и истерику продолжает, — этот случай ебучий! Ты меня засосал там! И сейчас спрашиваешь, чё, блять, не так?! Чё я бегаю?!  Миха замечает, как эти плечики узкие опять потряхивать начинает, точно так же, как тогда. Всё повторяется, и это не даёт покоя. Кончики пальцев покалывает от бушующих эмоций, и Горшенёв на подсознательном уровне чувствует, что теперь ему придётся держаться. Сдерживаться. Только он в противовес предчувствию шаг вперёд делает, тоже рявкает:       — Чё ты как маленький?! Было и было, ещё скажи, что тебе не понравилось! — Князев рот, для ответа открывшийся, быстро затыкает. — Даже не говори ничего! Я всё видел, я всё помню! Стоял у тебя, стоял, значит всё тебе понравилось, так чё ты тогда от меня бегаешь?!       — Да потому что ты козёл последний!        — Да с хуя ли я козёл?!       — Чё за тупой вопрос?!       — Чё за тупой ответ?! Тишина как-то сама собой в комнату просачивается, пространство заполняя. Они молчат, дышат тяжело, злятся. Михе снова трудно от нахлынувших нехороших чувств, потому что они требуют немедленного выплеска, выхода, им тесно.  Горшок решает сесть на место. Садится так, словно грохается, но не слышит никакой ругани в свой адрес. Молча и злобно снова рюмки наполняет. Разговор не идёт, и это, вроде как, в порядке вещей, для них с Князевым это норма, но Миха чувствует, что сейчас всё должно быть иначе. Он и сам хочет, чтобы всё было по-другому. Андрей повторяет за ним, тоже на своё место усаживается. Выглядит теперь не напуганным, выглядит просто злым. Это навевает спокойствие. Пару рюмок уходят разом, сразу друг за другом. Никакой закуси с таким накалом не надо, воздух можно кусать, жевать и проглатывать — вот до того атмосфера напряжённая, но Миха вдруг находит силы взять себя в руки.       — Всё, нахуй, — говорит он, отдышавшись от спиртовой горечи, — по новой давай. Без хуйни, как ты и хотел, — локти на стол ставит, на Князева зырит. — Нормально мне ответь.       — Я уже ответил, — сперва кошкой злобной шипит Князь, но после убийственного взгляда продолжает, нехотя подчиняясь чужому немому приказу. — Я так не могу. Я не понимаю, почему ты вообще, блять, сидишь здесь и делаешь вид, что всё заебись. Ничего не заебись, всё просто ужасно. Я не могу так. Как мне в глаза всем смотреть? Тебе-то похуй, это я уже давно понял, но мне — нет. Вот и всё, — и вредно вновь наполненную рюмку до дна выпивает, голову отворачивает и замолкает. Михе хочется подпрыгнуть — аллилуйя. Он добился ответа. Но с ответом пришли и новые мысли, которые нужно было переварить, а водочка-то уже давала о себе знать, и мыслительный процесс затруднялся. Но Горшок решил изо всех сил постараться.       — Да почему всё ужасно-то? — хмурится, но уже не злобно, а непонимающе.        — Ты… — Князев на полуслове запинается, снова шипит, и эмоции на лицо прыгают, чтобы собеседник успешно каждую считал, — ты вообще ёбнулся? Ты меня засосал!       — Я уже это слышал! — намеренно громко обрубает так и не озвученное продолжение Миша. — Что в этом хуёвого-то, ё-моё? Тебе ж понравилось! Трубадур краснеет, кажется, сильнее, чем раньше. Вдруг затыкается, морщинки на его лице разглаживаются, голова в плечи втягивается. Даже моргать перестаёт, буквально застывает в своей трусливой позе — был бы под ногами песок, точно туда бы голову и спрятал, как страус. А потом внезапно отмирает: хватается за бутылку и с горла хреначит, пока несколько обжигающих глотков не делает.       — Да как ты не понимаешь-то, сука, — жмурясь, вымученно, уже устало вздыхает Андрей. Походу сдаётся, — это и хуёво. И пазл складывается. Хочется снова на месте подпрыгнуть, завизжать «эврика!», в ладоши хлопнуть. Наконец-то адекватный ответ. Наконец-то Миха понял, в чём дело. Для него это было настолько не очевидным, настолько странным, что он и подумать о таком отношении Князева ко всей ситуации не мог. Этот ответ его даже смешит, но он не позволяет себе смеяться, да и при всём желании не смог бы — не до шуток ведь сейчас. Водочка-то продолжает своё дело делать.  Миха с места встаёт, и тоже успевший припьянеть Князев, кажется, этого даже не замечает. Всё горло своё трёт — переборщил, видимо, всё-таки не надо было с горла хлестать, не вода всё же.        — Встань-ка, — быстро бросает Горшок, стягивая с себя косуху и кладя её на насиженное место.       — Не буду, — привычно бунтует Андрей.       — Да чё ты, переломишься, что ли? — Снова хмурится Миха, ближе к сидящему подходит. — Вставай давай. Начинает казаться, что Князев только со второго раза понимает. Резко поднимается с места, в глаза с вызовом смотрит, мол, «ну, и чё дальше?», словно из-под пинка сделал то, о чём просили. Михе хочется и заржать, и подзатыльник тому прописать, и всё-таки пнуть, но он стойко удерживается где-то между.  Ещё шаг ближе делает. Князев назад отходит.       — Стой, — как можно спокойнее говорит Горшок. Шаг вперёд.       — Зачем? — шаг назад.       — Надо, ёпт, — огрызается Миша. Ещё шаг вперёд.       — Да зачем, блять? — ещё шаг назад. А больше шагать некуда: стена. И снова всё то же самое. Трубадур в углу, Миха — над ним. Ему даже кажется, что его глючит, потому что всё действительно точно такое же, как и в прошлый раз. Разум подкидывает кадры из уже их общего, одного на двоих прошлого, и Горшок поддаётся всем своим инстинктам разом. Быстро прижимается, за измятую футболку к себе притягивая, заставляя шаг к себе сделать, голову лохматую ниже наклоняет. Князев что-то ойкает откуда-то снизу, но Михе совсем не интересно, какие звуки он там издаёт. Михе уже всё понятно.  Он уверенно целует в сотый раз вздрогнувшего Андрея. Тот жмурится, нос супит, мычит, руками в плечи упирается, но это кажется Горшенёву полной глупостью, страхом и пустым отрицанием очевидного. Он знает: Князев бьёт метко и сильно, и если бы захотел сбежать снова, то уже втащил бы и побежал. Но Миха действительно помнит всё, и услужливое сознание напоминает ему, как отчётливо несколько дней назад в его ногу упирался чужой твёрдый стояк. Это значило только одно — Князеву нет смысла бежать. Не хочет он, сколько бы ни мычал, никуда убегать, и не убежит он, и не надо ему это — и Михе тоже, конечно, не надо, чтобы этот коротышка куда-то убегал, одного раза хватило. Протестующее мычание через несколько секунд в подтверждение всех ожиданий пропадает, руки трясущиеся перестают отталкивать, а губы обкусанные — сопротивляться. Миша наконец-то снова пробует на вкус чужой и на этот раз несмелый язык, облизывая раскрывшиеся губы. Сегодня Андрей от водки горький. Но Михе нравится.