собака бывает кусачей

Андрей задыхается. Он не знает, что именно его душит: может, он сам себя, может, неуправляемый язык во рту, может, слишком долгий, голодный поцелуй. Может быть, всё это вместе. Андрей знает только одно: он не может дышать. Сердце же противоречит и стучит так, что становится понятно: никто сейчас не умрёт, при всём желании умереть сегодня не получится. Андрей думает, что Горшок даже через слои одежды, кожи и органов сам чувствует быстрое и сильное чужое сердцебиение.  Руки трясутся, колени трясутся, всё тело дрожит, даже губы, даже нос, даже брови, даже веки зажмуренные, даже, кажется, собственный язык. Андрей думает, что он сейчас — ну просто позор. Он не может сделать буквально ничего, он боится всего, ему правда страшно, он и злой, и отчаявшийся, и он ничего не понимает, он не знает, что думать, чувствует слишком много за раз. Горшок вдруг пропадает изо рта, и Андрей, не открывая глаз, слышит откуда-то сверху:       — Да прекрати ты, ёпт, — это не было злобным, не было издевательским, не было противным, но от этого Андрей снова вздрагивает, сам себя проклинает, и опять слышит: — чё ж ты так трясёшься-то, ё-моё? Он не знает, блять, чё ж он так трясётся. Может, потому что он за эти дни заебался искать причину происходящего? Может, потому что того, что они делают, не должно быть вообще? Может, потому что не понимает он ничего? Может, потому что Горшок его ненавидит, и он Горшка ненавидит? Может, потому что… да какая уже разница. Какая разница, чё ж он так трясётся, если Горшок снова в его рот вгрызается, снова нёбо языком не то щекочет, не то поцарапать пытается, снова прижимается, ручищами своими хватает, жмёт и давит. Андрей понимает: всё было бы куда проще, если бы он правда от страха трясся. Если бы он так боялся Миху, что в ужас впадал, всё действительно было бы проще и в разы понятнее. Тогда он бы смело мог заявить: «меня домогается этот ублюдок». Но всё было совершенно не так, и отчаянное сознание, уставшее изводить своего хозяина, вяло подвывало — вот бы всё и правда было так. Хотя Князь никогда бы и не подумал, что мог радоваться мыслям о том, что его домогаются. Просто сейчас он мечтал о том, чтобы не быть в ответе за всё происходящее. Он ведь не мог, никак не мог возбуждаться от прикосновений, от поцелуев с мужиком, тем более, если этот мужик — ебучий Миша Горшенёв. В действительности всё было совсем, блять, не так. Трясся-то он совсем не от страха, хотя и чувствовал где-то на периферии именно его. Всё было гораздо сложнее. Настолько сложно, что груз этот, казалось, в самом прямом смысле давил, давил практически на физическом уровне, вниз утягивал. В подтверждение Андрей чувствует, как кровь предательски устремляется вниз. Хочется схватиться за голову, сжаться, в угол забраться и сидеть там, зажмурившись. Всё, лишь бы спрятаться от правды, которую признавать не хочется, лишь бы закричать этой постыдной правде «не трогай меня, я тебя не вижу, значит, тебя и вовсе нет». Всего слишком много. Он нихуя не понимает. Ему даже — предательски! — не плохо, ему от всего происходящего неимоверно охуительно, потому что он никогда в жизни так не целовался, потому что он никогда в жизни такого не испытывал: когда хочется всю накопившуюся ненависть выжечь, и человека убить, и всё это выплёскивается абсолютно безумно, бешено, не по-человечески. Крышу срывает, и Горшка хочется задушить, но Горшок душит сам, и это — мощнейший кайф, величайшее из удовольствий, и нет сил этому сопротивляться, потому что оно подхватывает тебя, как сёрферов волна, и тащит, тащит, тащит. Андрей беспомощно зависает между «я больше не могу» и «я так хочу ещё» — вот, почему он трясётся. Вот, почему он мучается. Принять это, осознать это — пытка.  А Горшок хватает за шею, пальцами в волосы на затылке впиваясь, и вниз тянет, заставляет голову запрокинуть. Этому сопротивляться тоже нет сил, и Андрей отчаянно цепляется за ткань Михиной дебильной футболки на спине, чтобы хотя бы не падать — не позориться ещё пуще. Голова болит, он пьян, водка ебашит по мозгам сильнее любого сотрясения, ноги подкашиваются, и Андрей вдруг понимает: какая, нахуй, теперь разница? Пошло оно всё. Он больше не может думать. Он просто, сука, больше не может.  Нечаянный стон срывается с губ, и Горшок жадно глотает его, сильнее вжимаясь в раскрасневшееся лицо. Он совсем бешеный, он точно не в себе, и Андрей снова слышит его хриплый голос, только теперь где-то у своего красного уха:       — Знаешь, что меня в тебе бесит? — вот в этом уже слышится привычная ярость, и Андрей откуда-то находит в себе силы (может, кстати, она действительно подпитывает и его?) рыкнуть в ответ:       — Неужели, блять, ты наконец-то сознаешься, что же тебя во мне бесит? Миха встряхивает его как-то по-зверски, сильно, но Князь не чувствует никакой боли. Только вновь упирается дрожащей рукой в чужую грудь, с ненавистью в глаза чёрные заглядывая. Горшок то ли лыбится, то ли скалится, и это и жутко, и безумно, и заразительно одновременно. Тяжёлые руки хватают за рёбра, на себя тянут, и Андрей неуклюже делает шаг вперёд, пока слушает:       — Ты столько думаешь, ты постоянно стараешься, пытаешься выше своей головы ёбаной прыгнуть, — такой контраст — руки горячие его сжимают, лапают, а слова ледяным лезвием по душе режут — с ума сводит, но Князев всё равно не может не слушать, — а ты не прыгнешь, запомни, блять, — Миха в шею впивается, прямо так, зубами, и Андрея снова прошибает, он в чужих руках себя теряет, — не прыгнешь ты выше. И выше меня не прыгнешь. Всё борешься со мной, блять, чё-то бодаешься, — языком по укусам собственным проводит, и Андрею кажется, что он сейчас просто умрёт, — ты меня бесишь. Весь. Ноги так дрожат, что стоять сложно. В груди разливается какая-то раскалённая лава, голова кружится от такого накала, от такого контраста, от такой жёсткости. Андрей за чужие волосы хватается, даже не осознавая, что делает.       — Я тебя ненавижу, — цедит он, пьяно, только не совсем от водки, и яростно глядя Горшку прямо в глаза. Вот в этот момент сознание и покидает его. Андрей теряется, мысли выключаются, остаётся чужое рычание, чужие зубы на израненных, искусанных губах, чужие руки, по телу шарящие, и ненависть. Сплошная ненависть. Такая чёрная, что точно ни одного светлого лучика не пропустит. И никогда не отпустит. Горшок тоже с ума сходит, и чувствовать его безумие значит самому заразиться. Он то до боли сжимает кожу, точно синяки оставляя даже через одежду, то водит своими ладонями вверх-вниз, то к волосам рукой пробирается, за них больно тянет. Его так много, он буквально повсюду, и Андрей едва ли стоит на ногах. В какой-то момент он ловит себя на тупом желании кричать «я тебя ненавижу» без конца, и понимает, что, пожалуй, кричал бы, если бы Горшок хоть на секунду оторвался от его рта, хоть на секунду вылез оттуда, пропуская вместо своего языка заканчивающийся воздух. Но он этого не делает. И Андрей опять задыхается. Горшок целуется дико. Вылизывает весь рот, но совсем не нежничает, как девочки, милые и прекрасные создания, которые кусаются ласково, чтобы подразнить. Горшок вылизывает с такой силой, словно клеймит: «я здесь был, и это моя территория», Горшок кусает так больно, что кровь пускает, что глаза слезятся, что даже не возникает желания сбежать от этих кусачих поцелуев. Вместо этого Андрей зубы сжимает в ответ, мстит, делая свой ход, хотя добрую половину каждого его нападения — вернее сказать, попытки нападения — Горшенёв забирает себе.  Даже вот так — они борются. Только непонятно, почему не дерутся, а делают то, что делают. Но мозг не работает, и Андрею некогда думать об этих вещах, когда в голове только одно. Один. Горшок. Тот внезапно прерывает кроваво-слюнявый поцелуй, отрывается от губ с таким влажным и пошлым звуком, что Андрей даже открывает глаза и сильнее краснеет. Всё ещё не верится, что это происходит. Уже во второй раз, если уточнять. Взгляд у Горшка невменяемый совсем. Между ними повисает тоненькая ниточка слюны, и Князеву снова думается, что этого просто, блять, не может быть. Но он вдруг чувствует, как Миха через ткань домашних треников обхватывает вставший член, и обомлевает. Этого, к слову, тоже быть не должно.       — Чё, ссыкло, — сипит ему в лицо Горшок, — теперь тоже сбежишь, а? Проворные пальцы очень умело и приятно мнут стояк, и Андрей только и может, что беспомощно охнуть и голову уронить. Совсем дикость, совсем бесовство, это так неправильно, но от этого так штырит, и он не может ничего сделать ни с собою, ни с ситуацией. Лоб внезапно соприкасается с чужим плечом, и в другой раз Князь бы отпрянул, как ошпаренный, но не теперь. Не тогда, когда силы сопротивляться кончаются.  Так что он не отвечает Горшку, хотя ему всегда есть, что ответить. Только слушает, как того несёт, пока он остервенело пытается залезть в трусы.       — Вот это стояк, Трубадур, — Горшок издевается, и Андрей жмурится, ведь правда стыдно, а этот ещё и специально, сука, измывается, — с таким-то точно не побегаешь, да? Конечно, блять, не побегаешь. Да и куда бежать-то? В другую комнату, в спальню? Чтобы там же и продолжить? Или из собственного дома сбежать? Да и причина-то какова: из-за Горшка? Из-за того, что приятно Андрею быть с Горшком? Неожиданно и, сука, приятно. Пока Андрей продолжает свою собственную мысленную борьбу, скрипя зубами, Миха наконец-то дорывается до члена под одеждой. Князь даже не понимает, почему этот лохматый придурок вдруг такой заведённый, почему ему это нравится, почему он так стремится продолжать. Всё, что Андрей чувствует — прикосновение. А потом — кулак вокруг собственной плоти, который начинает быстро, жёстко двигаться вверх-вниз. И куда теперь бежать? Некуда бежать. Миха тут же в ухе звучит, всё ещё красном:       — Чё, нравится, а? И теперь его голос какой-то другой. Как будто он душу отвёл, поиздевался, и вдруг стал каким-то одержимым, заискивающим. Рука размазывает сочащуюся смазку, задевая головку, и Андрей вновь позорно не сдерживается. Успевает только ртом в чужое плечо вжаться, чтобы уж не в полный голос стонать, и звук выходит глухим, но остаётся громким. Так стыдно. Совсем как девчонка. Но Горшок, кажется, только сильнее заводится.       — Вижу же, что нравится, — гогочет, но всё-таки как-то сдавленно. Не совсем искренне угорает, скажем так. Скорее по привычке.  Андрей еле как голову поднимает, глазами практически не видящими ищет лицо напротив. И видит. Всё-таки видит. Горшок так на него смотрит, словно сам уже вот-вот с катушек слетит. Такой взгляд насквозь, как пуля, прошибает, гипнотизирует, потому что Горшок, как удав Каа, не моргает, только зырит да дышит. Андрей правда залипает, даже пропускает парочку сердечных ударов и движений внизу. Миха выглядит в точности так же, как тогда, в гримёрке, когда Князев даже не поверил, что этот человек может не огрызаться, может не скалиться, может не усмехаться.  Андрей не замечает, как слова изо рта вылетают:       — А сам-то, — сипло шепчет он, — давай не обкончайся. Тут даже видеть необязательно, чтобы почувствовать — Горшенёв завёлся. Не совсем в том самом смысле, потому что, вообще-то, Князь его стояк давно заметил, просто озвучить не решался. Это у Михи по какой-то странной причине не работал ни стыд, ни смущение, ни ощущение неправильности, и он нёс всю эту хуйню совершенно без разбора и фильтра. Это Андрей спасовал, а сейчас, ляпнув вот это, сам зарделся ещё ярче прежнего, тут же взгляд стыдливый отвёл — в глазах чёрных такие бесы заплясали, самый настоящий азарт. Опять дикость, опять всего стало слишком много. Рука внизу быстрее работает, и Андрей в который раз забывает все мысли, мыча от удовольствия в собственную ладонь. Вот что-что, а дрочил этот придурок отменно, и ноги Князева держали из последних сил и из последних остатков гордости — он не мог позволить себе рухнуть на колени перед самым главным говнарём, не мог. Только Миха с силой руку его ото рта отдирает, практически отрывает, перехватывает и вдруг за трясущуюся спину заводит. Они теперь совсем близко, во всех местах соприкасаются, и Андрей невольно ойкает, чувствуя тыльной стороной ладони собственную поясницу.       — Это кто тут обкончается — мы ещё посмотрим, Трубадур, — сумасшедше не то рычит, не то шепчет Горшок, намеренно голову отдёргивая, не целуя, не позволяя к себе губами прикоснуться, чтобы в глаза смотреть. Вынуждает себе в глаза смотреть. Он снова проезжает уже влажным большим пальцем по головке, теперь, кажется, намеренно, и Андрей сам припухшую нижнюю губу закусывает, чтоб не простонать в голос. Только бёдра предательски вперёд толкаются, стремясь повторить до жути приятное прикосновение.  Горшку в глаза смотреть невозможно. Князев опять жмурится, но тот в отместку больнее пережимает заведённую за спину руку, и Андрей тихо шипит. Ведь правда, сука, больновато получилось.       — Отпусти, — еле слышно просит он, жмурится.       — Глаза открой, — Миха снова специально задевает головку, улыбается под звук несдержанного стона; требования свои, козёл, выдвигает, чтобы в очередной раз поиздеваться.  Только Андрею вдруг становится наплевать. Там, внизу, он уже мокрый весь, наверное, как девчонка, и все маяки здравого смысла рушатся. Ему так хорошо, ему, блять, неимоверно хорошо. У него стоит колом, ему дрочат так, что ноги подкашиваются, эмоции захлёстывают — ну какая теперь разница? Если всё, о чём ты мечтаешь, это чтобы кончить побыстрее, то какая разница, как? Рука болит, по члену в самом нужном ритме двигается нормальный такой кулак, даже больше и лучше, чем свой собственный.  Андрей послушно глаза открывает. Запястье в ту же секунду отпускают, чтобы схватить за задницу, но Князеву уже похуй. Он тоже, наверное, не в себе. Пускай его кусают, пускай над ним издеваются, пускай его лапают за жопу, как девку, пускай. Лишь бы продолжали там, под трусами, лишь бы не останавливались. Горшок улыбается. Беззубую бесовскую улыбку — вот, что в первую очередь видит Князь, едва глаза разлепив. Видит чужой язык, по зубам и дёснам беззубым проходящийся, потом глаза чёрные видит.  Он снова задыхается, только теперь дышать ему никто не мешает.       — Ой, ё-моё, — низко хохочет Горшок, кажется, даже удовольствие получая от того, как в его руках млеют от каждого его движения по чужому члену, — ты как в приходе, охуеть. Андрею уже плевать, как он выглядит. Ему просто похуй. Он цепляется двумя руками за высокие плечи, жалко пытаясь перебраться ими на взмокшую бледную шею, и тихо скулит, сука, точно скулит, так позорно, но до этого сейчас нет никакого дела:       — Я не могу, — он и сам не знает, что это значит, говорит и правда словно в приходе. Просто говорит, что первым в голову приходит.       — Можешь, — смеётся ему в лицо Горшок. Отвечает, наверное, тоже просто по привычке, лишь бы поддеть или последнее слово за собой оставить. Князеву некогда разбираться. Андрей даже не замечает, когда этот придурок успевает достать собственный член из штанов. Он просто внезапно ощущает прикосновение другого рода – с одной стороны всё ещё влажная чужая рука, а с другой — тёплая, твёрдая, но сухая плоть. Были бы силы — точно врезал бы Горшенёву, но сил нет, и Князь чувствует, что он уже почти, уже, кажется, вот-вот кончит, поэтому ни о чём другом и речи быть не может. Он хочет. Его мажет.  Горшок дрочит им обоим. Толкается своим членом навстречу, словно уже трахает, и наконец-то закрывает свой грязный похабный рот. Андрей чувствует новый укус в шею, потом — за ухом, и сильнее хватается за Миху. Он готов упасть, колени вот-вот подведут его, а Горшок только цепче за задницу держится, мнёт, жмёт, на себя дёргает, каждое движение контролируя.  Это всё ещё очень стыдно — вот так стонать, плавиться и подчиняться в его руках. Быть полностью в его воле. Но это так охуенно. Андрей бездумно опускает собственную руку вниз. Их пальцы сплетаются, и Горшок не позволяет сменить ритм, только пальцами сжимает чужие костяшки и заставляет двигать рукой вместе с собой. Князев вдруг отмечает, что у этого козла, сука, член больше, и что он тоже уже влажный от размазанной смазки, и что Миха толкается как-то бешено, жёстко, что он, походу, запомнил, что Андрей в голос воет, если головку потрогать, и трогает её каждый раз, едва руку выше устремляет.  Это всё ещё очень стыдно — вот так стоять на кухне, дрочить друг другу. Но это так охуенно. Андрей чувствует, что он сейчас лопнет. Рука его, та, которая внизу, трястись начинает сильнее, а другая, ухватившая Горшка за шею, вдруг лихорадочно сжимает-разжимает пальцы. Это значит только одно.       — Горшок, — сдавленно сипит он, безвольно лбом падая на взмокшее плечо, — я щас… Прям щас… Его вдруг хватают за волосы, тянут. Голова безвольно запрокидывается, и в рот снова врывается чужой язык. Андрей, кажется, даже закатывает глаза, его колотит. Он кончает прямо так, с протяжным позорным стоном в чужой рот, от быстрых движений на члене. Он не знает, куда попадает сперма, что он успевает заляпать и запачкать, но точно знает, что в этот момент одна жадная пара глаз пристально смотрит на него. Этого хватает с лихвой.       — Сука… — так же сдавленно через несколько секунд шипит Горшок, а потом опять за волосы встряхивает, и натурально рычит в самые губы. — На меня смотри. Андрей смотрит. Андрей чувствует, как следом кончает Миха. Тот кончает, держа его за волосы и держа оба их члена рукой, и тоже смотрит, не моргая, только челюсти сжимает так, что желваки норовят кожу разорвать. В висках гудит. Андрея всё ещё трясёт.  Он беспомощной куклой вдруг валится вниз – собственные ноги, две предательских суки, подводят его, всё-таки не выдерживают, и он оказывается на коленях перед только что кончившим Горшком. Единственное, что его радует, пока он не успевает поднять голову и прийти в себя — больше не нужно контролировать своё чёртово слабое тело. Можно посидеть. Какова радость-то, боже. А когда он всё-таки поднимает взгляд, тяжело дыша, то видит, наверное, то, что лучше бы не видел. Горшок улыбается, всё ещё держит в руке член. Смотрит прямо в глаза. Это — ужасная картина. До Андрея доходит весь смысл происходящего только спустя несколько секунд молчаливых переглядок, но даже тогда он не может встать чисто физически. Может только слушать:       — Вот это да, ё-моё, — низко, запыхавшись, говорит Горшенёв. — Это просто охуенно, малой. Видел бы ты сейчас... Малой не знает, что именно Миха называет «просто охуенным». Он снова опускает голову, закрывает глаза. У него всё ещё нет сил, и ему всё ещё плевать. У него никогда такого не было. Андрею никогда не было так охуенно. Так что, наверное, он всё-таки в чём-то согласен с Горшком.