собака бывает кусачей

Когда Горшок хватает его за руки и встряхивает, рывком поднимая с пола, Андрей всё ещё не совсем адекватно соображает. В голове сплошной туман, но не такой, при котором ты не понимаешь абсолютно ничего, а такой, который какой-то дурацкой виньеткой окутывает по краям и притупляет все органы чувств. Князь даже не отбивается от чужих прикосновений, только удивляется тому, как у Михи получилось его на ноги поставить, и попутно натягивает штаны с трусами на прежнее законное — и, надо сказать, приличное — место.  В мыслях чёрт-те что. Вдруг всплывают брошенные несколько минут назад слова Горшка про приход, и Андрей вдруг задумывается — может, он правда его и словил? Иначе почему он чувствует себя овощем, и ему от этого приятно?       — Чё встал-то, — подаёт достаточно бодрый голос Горшок, — садись, ё-моё. А то щас опять грохнешься. Андрей и сейчас послушно садится. Приземляется на табуретку, локоть на кухонный стол закидывает, в пустоту пялится. Сейчас не до переругиваний. Что-то совсем ничего не понятно. Про Горшка то же самое не сказать: он бодренько шлёпает к окошку, открывает форточку, сигареты со спичками достаёт. Выглядит вполне себе довольным. Его руки вот вообще не трясутся, в отличие от Князевых — он переводит замыленный взгляд на пальцы и сам себе под нос фыркает. Его колотит так, словно он продрог до костей, но всё, что он чувствует — бесконечный жар. Что за дичь?       — Э, Трубадур, — кажется, что Миха зовёт его вообще откуда-то издалека, — курить-то будешь? Что, блять, за дичь? Осознание медленно-медленно прогоняет непонятную дымку из головы и так же медленно-медленно льёт в самую грудь ледяную воду. Пока что — буквально по капельке, заставляя шаг за шагом приходить в себя. Они сейчас почти потрахались. Ну, вообще-то, всего лишь подрочили. Руками. И то, этим больше Горшок занимался, Андрей почти что ни при чём. Только в конце приложился не дольше, чем на минутку. Подумаешь. Просто кончил от того, что Горшок дрочил ему. Подумаешь. Вперёд Михи кончил, ну и что? И что, что на пол позорно свалился? И что, что стонал, как баба, от прикосновений? Ну и что? А кто не стонет-то, когда трахается? Тьфу, дак ведь и не трахались. Не пидоры же, чтоб трахаться-то. Так, только подрочили. Да ведь Князь почти и не дрочил, можно сказать, даже вообще этого не делал. Только чуть-чуть, в конце, чтоб побыстрее, то-сё…       — Ты онемел там или чё? — опять слышит Андрей. Потом доносится чужой смех. — Пиздец, ё-моё. Тебя кроет до сих пор, что ли? А ты прикинь, чё потом будет, ой-ой, мамочки-и.  Что за дичь? Что значит «чё потом будет»? Что это вообще всё значит? И какого хуя сейчас произошло? Когда Горшок с противным гоготом ближе подходит и в волосы, от пота влажные, пальцами забирается, Андрей вскакивает. Вот теперь осознание с ног до головы ледяной водой окатывает, да с такой силой, что ни один водопад с ней не сравнится. Князев слов не находит, пока Миха с хуя ли-то удивлённо усмехается:       — Чё ты, а? Чё вскочил-то? — сигарету свою протягивает, ловко меж пальцами её разворачивая, и теперь фильтр указывает на Андрея. — Курить, говорю, будешь? Или куда? Онемевший Князь тупо смотрит на протянутую сигарету. В голове только один тупой вопрос: «как так?». Ответа на него нет. Всё, что есть — картина маслом: Горшок его за волосы держит, Андрей стонет ему в рот и кончает.  Голос вдруг становится хриплым, словно сорванным в бесконечном оре:       — Я не пидор, — сипит Андрей, всё ещё глядя в тлеющую сигарету.  В глаза Горшенёва он смотреть не может. И не хочет. И не будет. Тот почему-то за голову хватается. Теперь уже за собственную. Потом глаза трёт, вздыхает тяжко. Андрей бы удивился, наверное, если бы не пребывал в шаге от истерики.        — Ох, сука-а, — протяжно вздыхает Миха, — как же ты меня достал, Трубадур.       — В смысле «достал»?! Ты совсем охуел?! Это ты меня достал! — Андрей тянется руками к его воротнику, чтобы ухватить покрепче и, наверное, встряхнуть — снова паника и злость накатывают.  Но Горшок вдруг быстрее оказывается, проворнее: подлетает близко-близко, руки минуя, и ладонью рот чужой закрывает. Это не больно, но Андрей и вправду замолкает от неожиданности. Миха выглядит каким-то озлобленно-спокойным. Так выглядят люди, которые сейчас не примут ни одного возражения. Так выглядят уставшие, заебавшиеся люди. Потому Князев действительно закрывает свой рот, добровольно закрывает, так что никакой руки, прижатой к лицу, не требуется, но Миха всё-таки держит её на месте.       — Значит так, блять, — начинает он, — теперь послушай меня. Истерику заканчивай свою, — быстренько сигаретой затягивается, чтобы продолжить, — и слушай, пока я не договорю, понял, да? Понял, спрашиваю? Андрей кивает. Говорить-то не может.       — Хватит играться. И ломаться тоже, понимаешь, да? — Горшок по какой-то причине совсем не выглядит злым, и это сбивает с толку, но Князь слушает. — Всё уже случилось. Мне похуй, чё ты там себе напридумывал, похуй, как тебя теперь называть. «Не пидор» так «не пидор», мне без разницы, ё-моё, я, вообще-то, тоже не пидор, — ближе к лицу наклоняется, уже в собственную ладонь, закрывающую Андреев рот, дышит, — щас только одно важно: тебе понравилось. Андрей протестующе мычит, потому что ну как такое вообще можно признать? Одно дело произнести это мысленно, другое — обсуждать с кем-то ещё. Тем более с Горшком. Но его в очередной раз встряхивают, как будто пытаются мысли его взбалмошные в голове по местам раскидать, и он снова затихает.       — Послушай, я тебе говорю, — раздражённо шипит Горшок, — я ещё не закончил, ёпт. Тебе понравилось, и мне тоже понравилось, понимаешь, да? Или не понимаешь ты, блять, ни черта? Каким-то магическим образом слова Горшенёва распускают весь горячечный туман, засевший в голове. Дышать становится как-то легче, хотя ничего глобального не меняется. Андрей впервые смотрит в чужие пристально уставившиеся в ответ глаза и не чувствует никакой паники. Ему всё ещё стыдно и хочется забыть всё случившееся, но…  Горшок ведь прав. Горшок, сука, снова прав. Им обоим это понравилось. Что тогда, в гримёрке, что сегодня, на маленькой Князевой кухне. Это осознание мрачное. Не страшное и не жуткое, но такое всеобъемлющее и не терпящее возражений. Почему-то Андрей смог признать этот стыдный и позорный факт только сейчас, когда его озвучил другой человек, когда его озвучил Миха. Миха, не разводящий истерик и перепалок, Миха, который затыкает рот и опять гнёт свою жёсткую линию, который всегда делает всё по-своему и не даёт ни шанса другим альтернативам. Андрей головой вертит, сбрасывая с лица чужую руку. Наверное, Горшенёв на интуитивном уровне понимает, что тот не будет пререкаться, поэтому суёт её в карман брюк и делает полшага назад. Молчит. Только курить продолжает, дымит вдали от окна. Князев снова седлает табуретку. Затылок чешет. Вымученно вздыхает — ведь и правда намучился он за эти дни.       — И чё делать-то теперь? — тихо вопрошает он, на самом деле не надеясь на ответ. Потому что теперь важно действительно определиться, что дальше делать. Недопитая водка отпускает, слова Горшка как-то заземляют, прервав так и не начавшуюся истерику, и Андрей впервые за долгое время чувствует себя готовым к размышлениям. Несколько суток он бежал от мыслей, и вот они догнали его, а оказалось, что нет в этом ничего такого страшного. Ну, вроде бы, действительно нет.  А стоило только рот ему заткнуть и вдолбить в голову очевидный факт. И сделал это именно Горшенёв — виновник всего пиздеца. Тот в некой задумчивости опять шлёпает к окошку, в форточку дым выдувает, видимо, вспомнив про её существование. Молчание длится не дольше минуты, голова гудит, но, когда Миха подаёт голос, Андрей словно бы оживает и поднимает на говорящего взгляд.       — Я тебе скажу, чё делать, — окурок в банку-пепельницу забрасывает. — Шурик прав. На репы ходи, ё-моё, без тебя никак. Не дури, короче, понял, да?  При любых других обстоятельствах Андрей запищал бы от радости. Ебучий Горшок сказал «без тебя никак» — это самая ценная награда за все мучения, Князев так долго этого ждал, так долго мечтал услышать эти слова именно из Михиного поганого рта, чтобы именно он это сказал. И вот, нате, пожалуйста. Сказал. Но сейчас обстоятельства не те. И спрашивал Андрей не об этом. И как-то мимолётная, тусклая-претусклая радость, лишь мелькнув, исчезает.       — Ты не понял, — перебивает он лохматого, — я не про группу. Я про… — запинается, не в силах произнести самое важное вслух, — всю эту дичь.       — А чё непонятного? — фыркает Миха, снова ближе подходя. Снова рюмки наполняет — водки-то ещё на подхода так три хватит. — Тебе понравилось? — и тут же сам отвечает: — да, понравилось. Мне тоже.  Андрею снова хочется ему втащить, но внезапная чужая близость опять сковывает, смущает, и он всего лишь отводит взгляд в сторону.       — Это ненормально, — бубнит Князев, пальцами собственные ладони сжимая — нервничает.       — Какой ты святой, ё-моё. А кто мне всю футболку обкончал? Андрей снова краской заливается с головы до ног. Даже если он принял это, он не был готов так легко всю эту постыдную тему обсуждать. Смущение и возмущение приказывают пихнуть зарвавшегося хама, но Андрей предпочитает только ещё сильнее отвернуться; опять своего рода бегство. Не может он ничего теперь с этим поделать.       — Да чё ж ты ссышься-то без конца? — Горшок внезапно наклоняется, за щёки к себе разворачивает, хмурится, злой весь.        — Я не ссусь, — сдавленно бубнит Андрей.       — Тогда отвечай нормально, ёпт! Было и было, понял, да? — и сильнее на щёки давит, не позволяя взять даже секундной задержки.       — Да, — послушно отвечает Андрей.       — На репетиции возвращаешься?        — Возвращаюсь.       — Истерики прекращаешь?       — Прекращаю.       — Вот и всё, ё-моё. Горшок скрипнул ножками стула, пока выдвигал его из-под стола, о пол, и грузно плюхнулся вниз. Двинул Андрею навстречу рюмку, свою схватил и осушил залпом. Князь повторил, жмурясь от противной горечи, но быстро пришёл в себя. Во всех смыслах. Просто взял и пришёл в себя. Время близилось к часу ночи. Балу с Поручиком всё не приходили, и Андрей понял, что вспомнил о ребятах впервые за вечер. Было, конечно, безумно стыдно перед ними. Понимание собственных ошибок, даже если он и сейчас смело оправдывал их, новой волной накрыло воспалённое тяжёлыми думами сознание.  Но он смертельно устал. Буквально заебался. Всё, что оставалось сделать, пока внутренние резервы не истощились до конца, прояснить одну вещь:       — Так и чё? Чё делать-то будем? — глухо спрашивает он, отодвигая от себя пустую стопку. Горшок через край стола к нему перевешивается, за волосы бедные хватает и на себя с силой тянет. Андрей успевает только рот для возмущения раскрыть, когда внутрь в который раз за вечер проникает чужой язык.  Поцелуи Михи острые, горькие, мокрые. В таких поцелуях Андрей себя теряет за секунду, не может взять в руки ни себя, ни ситуацию, потому что Горшок волю чужую подавляет на раз-два. Он делает всё, что ему вздумается и хочется: то вперёд подаётся, зубами сталкиваясь, то губу нижнюю терзает укусами, то язык едва ли не в глотку проталкивает, то нёбо вылизывает; и его так бесконечно много, что, кажется, в голове остаётся только он, этот сраный Миша Горшенёв. Всё остальное он нахер оттуда выкидывает, оставляя место только для себя и своего языка. Андрей как-то незаметно для себя самого немеет в этой хватке и безвольно поддаётся любому движению. Наверное, ещё бы немного и у него опять встал бы. Но Горшок громко отчмокивается от его распухших губ, волосы светлые не отпуская, и хмурится.       — Ты достал со своими тупыми вопросами, Трубадур, — пальцами в шевелюре блондинистой перебирать начинает, и это действие запускает волны мурашек от затылка до самой поясницы. — Будет как будет, понял? И Андрею очень хочется возразить, но его опять требовательно целуют. Когда рот занят, особо не повозникаешь. Тем более, когда рот занят Горшком. По какой-то непонятной причине этот факт теперь не вызывает той бури негодования, от которой Андрей мучился несколько дней кряду. Теперь чувствовать Горшенёва на вкус значит закрывать глаза и поддаваться, что бы он там ни творил, а не кричать, бояться и паниковать. Когда они отрываются друг от друга через несколько мокрых секунд, Князев первым подаёт голос:       — Я не буду с тобой спать. Горшок возмущённо, но как-то больше наигранно вредно отвечает:       — Я тоже не буду с тобой спать, — даже показушно носом ведёт, — постели мне и свободен.       — Чё значит «постели»? — Князь как-то автоматически в оппозицию встаёт, брови вскидывает; привычки-то за раз не выкорчуешь из себя, спорить они всегда начинали, кажется, на автомате. — Ты ничё там не перепутал?        — А чё? — Горшок усмехается. — Я твой гость, ты за мной ухаживать должен, всё такое.        — Ты не гость, ты — чума, — Андрей закатывает глаза, поднимается и удаляется в коридор. Он знает, что Горшок тенью, хотя и не беззвучной, следует за ним. Даже умудряется свет на кухне вырубить перед уходом. Нахождение этого сумасшедшего за спиной как-то дискомфортит, но Андрей заставляет себя не вздрагивать, приказывает себе не делать этого, хотя тело так и норовит затрястись под звук каждого чужого шага позади.  Хотя казалось бы: ку-ку, Князь, вы там на кухне уже отожгли так, что теперь с замиранием сердца готовиться к каким-то прикосновениям — ну вообще не вариант. Но стоп. Неужели он и правда готовится к каким-то прикосновениям?  Князев уже сворачивает в зал, чтобы поискать этому сраному гостю подушку с каким-нибудь задрипанным пледом, когда вдруг слышит его не то задумчивый, не то приценивающийся голос:       — А жопа у тебя, кстати, ничё такая. Нормальная. В ту же секунду автору комментария прилетает по уху. Горшок шипит, хватаясь за ушибленное место, а Андрей стоит, снова красный, как рак. Он бы вдарил ещё раз, но огрёбший пиздюлей Миха вдруг руку вперёд выставляет и ржать начинает, как будто и не получил он щас:       — Да всё, всё, понял я, ё-моё.        — Еблан, — всё-таки пытается уколоть Андрей, хотя и понимает, что при всей ситуации, которую впору бы назвать сюром, ни одно оскорбление больше не будет иметь никакой силы. Перед тем, как уйти спать к себе, Князев всё-таки пару раз вступает в словесные перепалки с невозможным Горшком, но ни одну из них язык не повернётся назвать какой-то из ряда вон. То ли так действует водка, мать всея Руси, то ли так себя ведёт настрадавшийся от стресса и самобичевания организм, но Андрей чувствует себя как-то… нормально. Как-то практически спокойно, хотя стыд продолжает скрести по коже изнутри. Горшок вдруг перестаёт быть главным злом, но, наверное, никто из них пока не понимает, какие же роли они нацепят на себя позже.  Когда Андрей уже практически выходит из зала, развалившийся на диване Горшок вдруг спрашивает:       — Э, слышь. Завтра репа. Ты ж точно придёшь, да? И, может, Андрей слишком сонный и заебавшийся для продолжения любых диалогов, или, может, просто хочет поскорее похоронить этот день под одеялом, но отвечает он совершенно ровно, спокойно и тихо:       — Конечно, приду.