собака бывает кусачей

Первые дни после… после того, в общем, что было, Андрей пережил достаточно легко. Это вызывало удивление, и он действительно был поражён такой реакцией собственной психики. Князев не до конца понимал, что помогло ему не спиться и не убиться: то ли сила воли, то ли какой-то стержень внутри — слабаком-то он никогда не был, — то ли что-то другое. Иногда подумывал, что, быть может, это влияние Горшка? Он ведь относился ко всему… ну, этому так легко, так просто, как будто это всё — сплошная обыденность, и нет в этом ничего удивительного. Они даже не обсуждали произошедшее, и если Андрей всё равно чувствовал себя как на иголках, то Горшенёв, кажется, словно и не заметил ничего. Это было странно. Не то чтобы Андрей ожидал глобальных перемен, но Горшок не изменился вообще. Конечно, и то, что они делали, тоже было странным, но такое будничное и абсолютно привычное — распиздяйское — поведение Михи теперь Князеву казалось более необычным в контексте всей ситуации.  Они ведь, ну… сосались. Дрочили. Кончали. А Горшок как будто бы и не помнил ничего. Не то чтобы это расстраивало, но и не воодушевляло ведь нихуя. На репетициях, к которым Андрей правда вернулся, по которым Андрей очень соскучился, Миха вёл себя как всегда. Стоило сделать шаг в теперь уже родную, хоть и задрипанную и дешманскую студию, как прямо в лицо прилетело:       — О-о, аллилуйя! Трубадур снизошёл до нас, бременских! Андрея тогда так передёрнуло, что он, наверное, снова на месте подпрыгнул. Эта новая особенность дико напрягала: он вздрагивал от любого действия Горшка. Под обратившимися на него взглядами всей команды это было ещё более стрёмным. Да, вот верное слово. Андрею было стрёмно. Он ощущал себя будто под дулом пистолета, вернувшись к любимому делу, вернувшись к ребятам, и ощущал стыд, потому что так уж вышло, что любимое дело и ребята были напрямую связаны с Горшком. А Андрей был связан с Горшком теперь даже прямее, чем всё остальное. Наверное, если бы они всё обсудили, Князеву было бы чуть полегче. Но куда вернее было ожидать всех привычных подъёбов, чем адекватного разговора с Горшком.  В квартире Андрея он чётко дал понять, что его ничего не волнует, что ему всё нравится, и ему похуй на любые последствия. Сашки тогда так и не зашли проверить свою панковскую продлёнку, только позвонили и задали один вопрос: «и чё там как?». На это Андрей ответил как можно более вменяемо: «да нормально, вечером приду». Горшок в тот момент уже обувался, утром они толком не говорили, типа ссылались на похмелье — хотя выпили-то немного, — всё делали впопыхах. Только уже будучи в дверях Миха подал голос:       — Чё, точно придёшь? Андрей как-то по-дебильному судорожно кивнул, в глаза не глядя, за какой-то вещью потянулся и вдруг получил смачный такой шлепок по заднице. Он очень хотел вернуть этот шлепок ударом по оставшимся зубам, но Горшок заржал, выскочил из квартиры, напоследок вякнув что-то наподобие «а всё ж хороша у тебя жопа», да и смылся с концами. Вот и весь, блять, разговор. Теперь этот ушлёпок принялся сходу тыкать привычными издевками. Только Андрей принял решение свести все возможные взаимодействия к минимуму, всё-таки было стрёмно. Нет, не так. Стрёмно было — пиздец. Балу полукапризно выдал:       — Да-да, аллилуйя, хуё-моё. А теперь за работу. Ну, и они принялись за работу.  Шурики после оповестили, что выступление в «Там-Таме» им назначено через день. Деньги будут, но не в огромном количестве, даже, скорее, в самом минимальном, но им и без этого хотелось попасть туда. Это значило, что на репточке они будут зависать без остановки, так что Князь, как ему казалось, отлично морально подготовился к такому формату испытания. Он даже зарёкся: если сможет вынести это, то, значит, всё ему по плечу, и всё он спокойно переживёт. Не конец света же, в конце-то концов. Так что Андрей максимально взял себя в руки и с головой ушёл в работу. Такое погружение было долгожданным и приятным, и даже все нападки Горшка постепенно становились менее значимыми. Вот, что значит любимое дело, вот, что оно с людьми делает — воодушевляет и отвлекает.  Только ладно бы, если б были только приколы да подъёбы. Но было ведь и кое-что другое. Все дни, проведённые с утра до поздней ночи на студии, Андрей ощущал, как же сильно горят уши. Горшок пялился так, сука, открыто, так пристально, так заметно, что Князев просто не представлял, куда себя деть, чтобы сбежать из-под этого чёртового наблюдения. Стоило только рот открыть, чтобы какую-нибудь идею озвучить, как Андрей буквально физически чувствовал, куда именно смотрит Горшенёв — губы-то нежные у Князева были, ссадины и царапины от зубов долго с них сходили, как и припухлости зацелованные. Как на них не посмотреть? Он даже не понимал, почему вот этот пиздец не замечают ребята, как они могут этого не видеть, но вслух, естественно, уточнять и не думал. Просто терпел. Ещё Горшок проявлял совершенно неожиданную тактильность. Нет, Андрей сто тысяч миллиардов раз видел, как тот может закинуть руку кому-нибудь из Сашек на плечо, как может хлопнуть по спине в порыве безудержного угара, как спокойно он треплет кому-нибудь волосы. Это всё не было удивительным, это было нормой. Просто Горшок никогда в жизни не трогал Князева вне драки. Этого не было никогда. Ещё раз: никогда. А теперь он то усаживался рядом на диване, то специально стул рядом ставил и локтём своим острым в рёбра куда-нибудь упирался. На понравившиеся озвученные задумки не вопил привычно, издеваясь, что-нибудь в роде «наша палка стреляет даже два раза в год, вот это успех!» или «Трубадур, идея хороша, но всё-таки жаль, что её придумал именно ты», нет. Теперь он принялся по коленям хлопать, оставляя на них свои ручища дольше приличного мгновения. Он, блять, трогал. Горшок его трогал. Целенаправленно. Выбежав однажды за эти непонятные дни покурить на улицу, Князев был схвачен Балу. Тот увязался за ним прыткой мамкой, как всегда умел это делать, и, всё-таки выйдя на свежий воздух, вдруг накинулся с расспросами:       — Князь, так вы реально, что ли, помирились? Как у тебя получилось? Как вы вообще пришли к чему-то общему? Охуеть! Я не думал, что это когда-нибудь случится! — и принялся по плечу от радости хлестать. Андрей был рад обрадовать Сашку, и раньше бы сам от счастья скакал, если б и правда с Горшенёвым помирился. Но не сейчас. Не при таких обстоятельствах.       — Ну, да, типа заключили мирный договор, — стараясь максимально искренне улыбаться, ответил тогда Андрей. Ну, он почти не соврал ведь. Практически договор на крови. Только, сука, не на крови. На кое-чём другом. Все эти подготовительные дни Горшок так и слонялся обязательно где-то поблизости, настолько рядом, что продолжал касаться-касаться-касаться. Один раз даже норовил в волосы пальцы свои запустить во время очередного прикола, но Андрей несдержанно шарахнулся в сторону. Он знал: если бы не это, Горшок обязательно бы задержал свои пальцы на его голове дольше нужного. И от этого было ещё стремнее. Андрей даже не понимал, осознанно ли Миха это делал. Если неосознанно, так это полбеды, с этим справиться легче, но если целенаправленно и специально… О таком варианте Андрей старался не думать. Просто не думать. Поэтому всё, что ему оставалось делать — избегать. Главное — беспалевно, но всё же избегать.  Как-то мириться со всеми внезапно всплывшими закидонами Горшка помогали, как ни странно, его же старые и привычные закидоны. Князь запинается — вслед летит:       — Ух ты ж, Балу, ты за своим сынком-то следи, да? А то щас расшибётся и ни одной сказки нам больше не напишет.       Князь чихает — вслед летит:       — Ой, гений, талантишко не выплюнь только, а то у нас песни закончатся.       Князь спокойно, тихо, молча пишет в своей тетрадке — в него бросают:       — Трубадур, а, Трубадур, дай-ка угадаю, что пишешь… «Ничего на свете лучше нету»? Нет? Ё-моё, странно. И если раньше эти обидные уколы казались невозможными и неправильными, то сейчас всё было абсолютно наоборот. Чем больше Миха накидывал, тем больше Андрей убеждал себя, что всё правда может быть как раньше. И что ему не нравилось? Ведь было же и правда нормально, не то, что сейчас. Они взаимно кидались друг в друга говном, и это устраивало абсолютно всех. Желание щёлкнуть по носу — очевидно — питало энергией их обоих, несмотря на все откровенно неприятные моменты. Так и правда было проще, чем сейчас, вот так, со всеми этими воспоминаниями… И всё-таки они дожили до сраного «Там-Тама». Андрей всё ещё мучился от попеременно накатывающей паники, которую сменяло затишье, но в целом всё было словно бы под контролем. Да, Горшка внезапно стало ещё больше со всей его тактильностью, хотя его и без того всегда было дохуя, да, Андрею было не по себе, но чем ближе они были к выступлению, тем проще вся эта херня переносилась. Заканчивая четвертую бутылку пива, Андрей хмельно смеётся в голос с какого-то Щиголевского прикола. До выхода на сцену оставалось всего ничего, и настроение у всех было просто восхитительным. Даже восхитительно-пьяным, что ещё лучше для здешней публики. Наверняка кто-нибудь уже успел обблевать толчок или припудрить нос перед разбитыми зеркалами. Толпа гудела, гудели и артисты. Обычно Князев мог выпить довольно много. Только по малолетству он сталкивался с феноменом перепития, а когда попал в «Контору», будущую «Король и Шут», то и подавно забыл, что значит перебухать. Но сегодня пиво решило вести себя, как чистый спирт. Может, сказался стресс. Может, сказался мандраж перед выступлением. Может, одно наложилось на другое, Андрей не знает. Но развезло его — просто пиздец. Прям по-свински.  При всех обстоятельствах он был даже рад такому своему состоянию, когда ещё чуть-чуть и всё, ты прям в кал, прям в говно. Мысли вдруг стали такими лёгкими и воздушными, все переживания и душевные терзания мигом отпустили, хотелось отрываться, петь и веселиться.  Андрей даже не испытывал никакого дискомфорта, когда сидел с Горшенёвской рукой, перекинутой через собственную шею. Ему было весело, Поручик сегодня был в ударе, смешил едва ли не до уссыкоза — ну какие тут могут быть проблемы? Пара минут и на сцену. Ну, а что Горшок? Тоже бухает, ржёт. Подумаешь, целый вечер руку не убирает. Похуй. Жизнь-то одна, а они — будущие легенды. И плевать, что эти факты как-то между собой не увязываются. В общем, пьяный Князев забыл о том, что его волновало все эти дни, и чувствовал себя прекрасно. Даже рядом с Горшком. Даже под его крылом.  Только уши постоянно горели от всех Михиных взглядов и касаний, но эту деталь захмелевший мозг решил никак не обрабатывать. Князев, в целом, не был против. Когда Балу скомандовал вставать и выходить к людям, Андрей очень радостно и резво подскочил. После выпитого пива даже в туалет бежать не хотелось, потому что его всего манила сцена. Сашки первыми выскочили из пробуханной квазигримёрки, и Князь уже с готовностью шагнул следом, но как-то это у него не получилось. Шаг не вышел. Андрей вдруг вспомнил, что на нём целый вечер виснет Горшок, что тот и поднялся следом за ним, но руку свою так и не убрал. И сейчас он этой рукой на месте удерживал. Рядом стоял. Да даже не рядом — вплотную.       — Ты чё? — остаточно-тупая улыбка всё ещё не сползает с румяного лица, и Андрей, позабыв обо всём на свете, только голову поднимает, чтоб глаза Михины взглядом встретить. Князь чувствует, как рука, до того висевшая вполне расслабленно, вдруг пробирается тёплой ладонью под воротник. Пальцы гладят ключицу, шею. Сердце в унисон пропускает парочку ударов. Горшок сверху вниз глядит. Тоже, конечно, пьяный, но даже через пелену собственного помутнения Андрей понимает, что эта шпала гораздо трезвее него. Это даже по глазам видно: Миха внимательно смотрит, напрямую, не щурится хмельно. Молчит, даже не думает, наверное, отвечать. Просто гладит. Просто к себе прижимает. Просто смотрит.  Просто целует. Так резко целует, что Андрей даже опомниться не успевает: времени и трезвости не хватает. Руки Горшка внезапно повсюду оказываются, он к себе лицом разворачивает и трогает, трогает, трогает, да трогает так быстро и впопыхах, как будто натрогаться не может. С языком его та же херня. Андрей чувствует, как его изнутри вылизывают, практически с размахом большой собаки. В пьяном полубреду он понимает только одно: люди так не целуются. Так целуется Горшок, и поцелуи его, резкие, жёсткие, неуправляемые, хаотичные, они ноги заставляют дрожать.  Князев даже не задумывается, когда начинает отвечать ему. Он же бухой, а что с бухого человека взять? Нечего. Тело же на автомате двигается, само решения какие-то принимает, вот и сейчас оно решило отвечать на поцелуй, языком вперёд подаваться, руками за плечи и шею хвататься. Пьянка всё прощает. Горшок сжимает пальцы на заднице, когда к себе плотнее прижимает. Что-то порыкивает прямо в губы, но Андрей не заостряет на этом внимания. Только снова за поцелуем тянется. А что? Целоваться — это ж хорошо, это ж классно. И приятно тоже. Так приятно, что кровь потихоньку куда-то вниз течёт. Но Горшок вдруг отскакивает от него, в голос смеётся. Холод и пустота, сменившие тепло чужого тела, вдруг окутывают Андрея, и он удивлённо и вместе с тем разочарованно открывает глаза. Горшенёв гогочет, улыбается, с ног до головы оглядывая, а потом говорит:       — Ты б себя ща видел, — и как-то странно голос у него срывается, — «валить и трахать» называется. Князев слегка равновесие теряет, но на ногах держится, точно держится.        — Кого-о? — пьяный мозг очень туго соображает, и Андрей не понимает, чему именно он возмущён: тому, что поцелуй вдруг прервался, или тому, что кто-то заявил о намерении его трахнуть.        — Да тебя, тебя, ё-моё, — снова смеётся Горшок. — Ток потом. Ща бегом на сцену, ёлки.  Миха хватает за воротник, губами смазанно ведёт по чужой шее, но тут же быстро вперёд себя к людям выталкивает. Последним, что слышит Андрей перед выходом к орущей толпе, становится:       — Бля, у тебя стоит… Какой же ты... Хочется, конечно, по зубам за такое съездить, но Андрей уже на сцене, да и не дослушал до конца. Быстрая смена обстановки делает своё дело, а набуханное сознание ей подмахивает, и разомлевший Князев с глупой улыбкой оглядывает собравшийся народ. Подумаешь — встал. Ну встал да встал, с кем из музыкантов такого не бывает? Да и вообще — похуй. Они ж панки. Пусть все радуются, что никто никого не обоссал.  Выступление проходит просто шикарно. Андрей успевает раз пять упасть, пару раз врезается в Балу, мешая ему играть, его стягивают в толпу, когда он подходит шибко близко к краю. Это так здорово, это так весело — быть со своими слушателями на одной волне, даже если эта волна — пьяный угар. У него и микрофон пару раз ломается или выключается, но добрые помощники-орги быстро делают своё дело, и концерт «Короля и Шута» продолжается. Миха диким зверем по сцене ходит, словно хищник в клетке зоопарка, туда-сюда. Рожи разные и жуткие корчит, толпу и пугает, и восхищает одновременно. Его люди любят, это сразу видно: так галдят и так глядят, словно чудо перед ними или идол какой.  Только сам Горшок на них особо не смотрит. Андрея, даже будучи вдрызг пьяным, каждый раз как на крючок ловят, едва не обездвиживая — каждый взгляд Горшенёва именно так и ощущается. Его прошивает, как будто током бьёт. Миха пялится бешено, сумасшедше, как самый настоящий маньяк, и если толпа думает, что он просто устраивает шоу, то Князев в это верит слабо.  Почему-то он больше верит в то, что в паре глаз, на него всё выступления глядящих, плещется не совсем шоу. Вернее, совсем не шоу. Стоило пьяному телу споткнуться и наклониться в сторону Горшка, как тот тут же руки свои протягивал, хватал, за шею к себе прижимал. Толпе-то в любом случае классно и весело было, никто и не мог подумать, что всё это действо есть что-то необычное и непривычное.  Да кто вообще мог знать, что у них там происходит? Почему происходящее — странно? Почему Князь такой пьяный? Почему Горшок вдруг такой вменяемый? Почему со сцены они уходят первыми, так и не попрощавшись со зрителями? Даже не так. Почему Миха Князева со сцены обратно выпихивает, вперёд себя толкает, как только звучат последние выкрики и аплодисменты. Кто мог знать, что этого, вообще-то, не должно быть? Кто мог знать, что Горшок Андрея за шкварник тащить будет с самой сцены по коридору до толчка? Никто не мог это знать. Как и то, что твердил без остановки лохматый:       — Блять, сука, невозможно… Какой ты… Просто пиздец… Пошли, пошли, говорю… Ты ваще… Как и то, что Андрей почему-то чувствовал бешеное биение сердца и шёл, шёл, шёл, руками неугомонными подгоняемый. Он всё ещё был пьян, разгорячён выступлением, публикой. И, почему-то, чем-то другим. Тоже был разгорячён.