собака бывает кусачей

Этот ебучий Князев сводил Миху с ума целый вечер. Это было не то же самое чувство, полное ярости, которое накрыло его на прошлом выступлении, нет. Тогда он хотел голову белобрысую просто оторвать, потому что ненависть — да, тогда была только ненависть, злость за то, что тот в себя поверил, вдруг какую-то оторву в себе отрыл, решил одеяло перетянуть, хотя оно по праву только Михе принадлежало. Ну, да, губа была нормально так раскатана, да и Миха в целом охуевший, да, да, да. Но сейчас-то всё вообще по-другому. Он не знал, откуда взялось это. Оно просто — раз! — и возникло, и никуда не деться теперь от него.  Миша даже не особо понимал, что такое это «это». Что оно в себя включает? Желание? Да. Даже врать не нужно было, да и зачем? Симпатию? Нет, нахуй, ни в коем случае. Князев всё же не дева, чтоб влюбляться и в романтику с головой нырять. Интерес? Да, пускай и внезапный, неожиданный. А что-то другое в голову и не приходило. Нет, конечно, приходило, просто оно было другим. Другим, потому что у Князева губы так заметно искусаны, такие припухшие, что взгляд оторвать было трудно. Потому что он, придурок, блять, так это своё пиво пьёт, горлышко чуть ли не облизывая, что Миха залипает, как робот зависший. Потому что Князев смеётся как-то заразительно, невероятно, звонко, и так краснеет, когда улыбается слишком долго. Потому что непослушные его волосы очень хорошо под пальцами чувствуются. Потому что он наконец-то перестаёт дёргаться и вздрагивать каждый раз, когда Миха его трогает. И как что-то приличное могло в голову лезть, если Миха только обо всём этом и думал — о том, как же пиздато Трубадур вдруг в его воображение влез и не вылезал больше? Поселился там, маячил перед глазами, постоянно маячил, даже когда Миха глаза закрывал, даже когда его самого рядом не было. Князев реально сводил с ума. Хотелось трогать. Хотелось смотреть. Хотелось слушать. Миха, вообще-то, даже не заметил этой резкой перемены. Он был достаточно спокоен, как будто что-то изнутри шептало: «да, всё правильно, не рыпайся, смотри, трогай, так и надо». И он делал, что хотел. Всё было бы плачевно, если бы Князев, ну, слился. Это было ожидаемо, но Миха чувствовал, что этого не будет.  И этого не было. Те два дня тишины — подумаешь, плевать. Всё стало понятно, когда Миха глаза его стыдливые увидел. Просто дело в том, что человек, который реально не хочет ничего, так не смотрит. Он возникает, возражает, отстраняется холодно и быстро. А Андрейка дрожал, в глаза боялся посмотреть, даже выгнать из квартиры не смог, хотя все шансы были. Стоял и стеснялся. Потом стоял и, конечно, наслаждался. Поэтому Миха только окончательно убедился: всё и правда так, как должно быть. Иначе всё было бы по-другому. Но по-другому не было.  И теперь Князев послушно поддавался всем толчкам, тащился покорно туда, куда Миха вёл. Весь такой разомлевший, но в то же время заведённый толпой — как не схватить-то его, когда он вот такой? Горшок с самого начала только об этом и думал, с самого их появления в клубе. А тут наконец-то всё, закончили они свои песнопения, руки, значит, развязаны.  Заждался, короче, ой, как заждался. А Князеву, казалось, всё ни по чём. Он тащился, тупо хихикал что-то там сам с собой, даже не возникал, просто шёл. Неровно, правда, но это ничего, не в этом же дело. Дело-то в другом. Дело в том, какой он сейчас хороший. Вот прямо хороший. Идёт пьяный-пьяный, весёлый-весёлый, совсем ни о чём не думает, это сразу понятно. Только нежности, конечно, не вызывает никакой. Вызывает кое-что иное, от нежности, наверное, далёкое.  Заталкивая дурака в туалет — в нормальный, который в коридоре, для хозяев и организаторов, а не в тот переёбанный, который для всех, — Миха быстро закрывает за ними дверь. После выступления руки слегка потряхивает, но он справляется с этой задачей для мелкой моторики достойно, так что у Князева нет времени на то, чтобы сообразить, что происходит. Не то чтобы Михе хотелось бы, чтобы он нихера не понимал, но тут каждая секунда на счету, потому что от желания уже скручивать и ломать начинает. А как тут не хотеть, когда перед тобой такое? Князев взмокший, блестящий какой-то после концерта, румяный, улыбающийся, пьяненький, раздобревший. Стоит в своей задрипанной кофте, рукава пальцами сминает, взглядом осоловелым по стенам бегает. Это не избегающий прямого контакта взгляд, это такой взгляд, который «ух ты ж, ёптить, а когда локация поменяться успела? А, похуй, ладно». Но стоит осознанию, кажется, настичь, как этот туповатый взгляд меняется. Андрей вдруг как-то подбирается, пытается ровно встать — ну, если не получается, ничего страшного, — приосаниться. Он совсем не нервный, он, скорее, готовый. Или готовящийся. Михе уже не до этого становится. Он налетает на притихшего Князева, руками хватается буквально за всё, до чего дотягивается — а руки у Михи длинные-длинные, загребущие, так что дотягивается он до всего. Задница в кожаных штанах очень хорошо ложится в ладонь, и пальцы жадно сминают, стоит только добраться до неё. Князев то ли охает, то ли просто воздухом давится — Михе уже сложно что-то понимать, — и совсем не вырывается. Это тоже хорошо.       — Блять, это просто пиздец, — шипит или шепчет Горшок, носом утыкаясь куда-то в висок, сжимая, трогая, щупая, и за словами не слишком-то следит, — ё-моё, ты… Нахуй… Князев только за плечи хватается. Это не та останавливающая хватка, это заземление, и это чувствуется, потому что его пальцы тоже сжимаются, потому что он держится, а не толкается. Да и Миха не позволил бы оттолкнуть себя: увы, уже не выйдет, точно не сейчас и точно не когда-либо потом. За такие мысли даже не стыдно, хотя стоит сказать, что он такого слова в принципе уже не знает. Или не помнит. Зачем стыдиться, если можно этого не делать? Зачем стыдиться, если Князева можно в себя вжимать, пока не поперхнётся? Зачем стыдиться, если можно наслаждаться? Он же хочет. Князев же тоже хочет. Они ещё даже не поцеловались, а Михе в ногу уже упирается прямое и твёрдое доказательство того, что он прав. Во всех смыслах.  Князев, вообще-то, не особо разговорчивый в такие моменты. Горластый — бля, без спора, это да, но не болтливый. Сейчас он тихонько не то мычит, не то поскуливает, но Миха знает: стоит только коснуться его члена, как рот откроется и больше не закроется. Горшенёв даже не задумывается о том, почему и зачем знает об этом. Всё с опытом приходит, житейские мудрости таки не врут. Бодая ошалевшего Князева из стороны в сторону, Горшок всё же добирается и до его губ. Они и правда припухшие, нежные такие, и их так хочется цапнуть, что он решает не сдерживаться и кусает сразу, кусает больно, и ловит недовольный стон, чтобы в следующее мгновение задушить его. Потому что всё. Он дорвался. Он снова пробует поганца на вкус, и теперь встаёт у самого Михи.  Князев сегодня и правда хороший. Хер оторвёшься. Пьяный, разморенный, он отвечает на активные Михины поцелуи очень неуклюже, мокро, но даже этого хватает, даже этого уже выше крыши. Собственное терпение до этого момента утекало словно по капле, а сейчас ухнуло так, словно ведро в бане перевернули. Всплеск. Может, взрыв.  Миха быстро, очень быстро расстёгивает одной рукой чужую ширинку, потом свою. В этот раз фору гадёнышу давать не хочется, сил не хватает, Мишка же тоже не железный. Хочется всего и сразу, хочется вместе. Князев стонет в голос, когда Горшок сжимает его член у основания. Кажется, что ему любое прикосновение приятно, всё равно выгнется, навстречу бёдрами поведёт. Но просто дрочить не то чтобы неинтересно — просто хочется больше. Буквально охота. Так что Миха проходится широким движением ладони вверх-вниз всего пару-тройку раз, не забывает специально головку чувствительную задеть, в унисон чужому стону шею прикусить, и уже потом прижимается собственным членом к другому, смазкой истекающему.  Князев всё стонет и стонет. За плечи держится, как девчонка, но за такое троллить не хочется. При всей ситуации это так возбуждает, что по вискам собственное сердцебиение шарашит, Миха даже глохнет от удовольствия на пару секунд, пока продолжает все свои действия там, внизу.  Он только сейчас понимает, как, блять, хотел этого. Просто пиздец. Лютейший.       — Блять, — вдруг сипит Князев, и Горшок уже было злиться начинает, потому что неужели, сука, тот додумался сейчас взять и всё испортить? Но, кажется, нет: — подожди, подожди… Я щас… И теперь хочется в голос ржать. Трубадурка-то сегодня, походу, фальстарт дал. Интересно, в чём причина? Неужели так сильно хотел? Перевозбудился? Интрига — пиздец. Но тот внезапно на себя тянет, сам целует, — ого, вау, впервые! — жмурится. Миха на уступок идёт: движения пальцев по двум членам прекращает, хотя самому, конечно, не хочется так издеваться. Андрей, кажется, благодарно и покорно в рот стонет, практически давясь Мишкиным языком — и новая волна какой-то конченной, бешеной эйфории прошибает Горшка насквозь.  Кто ж знал-то, что Князёк таким, сука, хорошим может быть.  Они почти вплавляются друг в друга, пот льётся, как будто они всё ещё на сцене — Миха вдруг думает, что с удовольствием повторил бы такое и там, перед всей толпой, — голова начинает гудеть. Крышу срывает. Виной тому чёртов голос Князева.  Горшок через силу и через собственное вредное «не хочу» заставляет себя от губ зацелованных оторваться. Князев смотрит едва ли не косо, опять как будто под дозой, как в тот раз, но теперь это не слишком важно.       — Ща, ща, — совсем невсебешно хрипит Горшенёв, хватаясь за чужие подрагивающие бёдра, — ща заебись будет. Обладатель бёдер, наверное, вообще ни хера не понимает, но совсем не возражает, когда его разворачивают, грудью к стене припечатывая. Только что-то ойкает, и это «ой» звучит как «что-то я ничего не понял, но да похуй», и Миха остервенело прижимается сзади. Этого требует что-то внутри. Его ведёт. Он не может по-другому. Вжимаясь собственным — уже, конечно, тоже влажноватым — членом в чужую задницу, Горшок натурально рычит. Носом утыкается в белобрысый затылок, одной рукой держит бёдра, другой быстро пробирается к чужому члену. Ни о каком сексе (ну, реальном, настоящем) сейчас и речи не идёт, но что-то внутри воет, требует хотя бы так. Хотя бы просто вот так. Хоть немножко. Просто прочувствовать, хотя бы представить, каково, блять, это. Наверное, круче, чем с любой девкой.  Князев даже не выказывает недовольства. Тому, конечно, есть масса причин. Во-первых, Миха всё-таки знает, как ему нравится, схватил, так сказать, на лету: стоит пару раз подцепить выделяющуюся смазку большим пальцем, размашистым движением пройтись по всей длине, а потом очень быстро, но ощутимо потрогать головку — всё, пожалуйста, тот и в спине прогнётся, и задрожит, и застонет. Умопомрачительно, просто охуительно. Во-вторых, зачем что-то отрицать? Зачем бегать? Сейчас ведь всё ясно, как день: им обоим это нравится.  Князев руками в стену упирается, голову свою бедную роняет. Значит, точно кайфует. Миха сдержаться не может, к шее приникает, продолжая бёдрами двигать, тереться по-тупому, как подросток пубертатный. Кусается; почему-то Князева хочется без конца кусать. Как-то он располагает к такому пакостному поведению, и это уже совсем по-зверски, но Миша останавливаться не планирует.  Он хочет снова отвесить что-нибудь про классную задницу, потому что это просто какой-то пиздец: Миха смотрит вниз, трётся, видит, как сочится смазкой его собственный член, как он двигается, как же охуенно правильно он смотрится там, и сам едва не стонет. Это какое-то наваждение, Горшка словно самого теперь кроет. И ведь Князев даже не брыкается, только сам подмахивает. И плевать, что он, вообще-то, вперёд, в ладонь Мишину толкается, потому что уже вот-вот кончит, сзади-то всё выглядит совершенно иначе. Или Горшок просто хочет, чтобы всё было иначе, чтобы Князев не навстречу руке двигался, а навстречу его члену… Неважно.  Зажатый между стеной и Горшенёвым Андрей снова голос подаёт, собирая ладони в кулаки:       — Бля-я, — тянет он, начиная дрожать, — я щас, прям щас…  Заканчивает он не совсем фразу. Кончает ровно в тот момент, когда Миха кольцом сжимает основание его члена. Уже натурально воет, лбом прижимаясь к стене, бёдра его ходуном взад-вперёд ходят, да только это всё равно не помогает против Мишиной хватки.  Держать в своих руках этого дебильного Князева с каждым разом оказывается всё охуеннее и охуеннее, и Горшок сам чувствует приближение разрядки. Мучительно важной, необходимой, надо сказать, разрядки. Андрей-то сейчас где-то в нирване пребывает, судя по громкости сбившегося дыхания, так что теперь Горшенёв позволяет себе вцепиться в его бёдра двумя руками, прижать с силой к себе, в плечо оголившееся вгрызться оставшимися зубами.  Это вообще полная дикость, но Миха и правда сходит с ума. Ему очень хорошо. Ему никогда не было так хорошо. А они ведь даже, блять, не трахались — чудо, не меньше. Когда Князев вдруг закидывает безвольно болтающуюся голову назад, падает затылком на его плечо, Горшка прошибает таким адовым током, что он, кажется, до чёрных синяков сжимает чужую кожу на тазовых косточках. Вжимается бёдрами вперёд. Жмурится. Рычит-хрипит-мычит очень не сдержанно.  Кончает. В голове только одно: «боже, блять, да».  Томная, вязкая, приятная нега окутывает его, и Миха позволяет себе не открывать глаза ещё пару долгих секунд. Только заползает рукой в чужие разлохмаченные взмокшие волосы, виском к виску прижимаясь, наваливаясь на Князева.  Кажется, они дышат в унисон. Очень громко дышат, как будто сейчас, выкурив пачку сигарет на двоих, пробежали пару километров без остановок.  Князев затылком лежит на плече, Миха трётся подбородком о его мокрую шею. Штаны спущены. Стена с кое-чьей задницей в белёсых каплях. Глаза закрыты.        — Это охуенно. Михе поначалу даже кажется, что ему послышалось. Сперва он тупо согласно мычит, но потом-то до него доходит, что сейчас произошло. Это сказал Князев. Тот самый Князев, который щас в коленках дрожал, как телёнок новорождённый, который глаза открыть до сих пор не мог, который пару дней назад дурниной на него орал и визжал, что это всё — ненормально. В груди и где-то в самом низу живота разливается знакомое тепло. Такое ехидное, гаденькое, но всё-таки радостное. Да, это определённо какая-то радость-гадость. Миха лыбится, находя губами чужое красное-красное ухо, и низким, осипшим голосом говорит:       — Я запомнил, Трубадур. Князев привычно и знакомо вздрагивает. «Значит, очухался». Досада мельком, быстро-быстро, едва заметно пробегается босыми ногами по краю души, и Горшок уже думает, как бы так ответить на ещё даже не озвученную реплику о том, какой же хуйнёй они занимаются, как это плохо, стрёмно или как-то ещё, когда Трубадур вдруг разворачивается. Ну, не уходит. Не орёт. Не читает моральных нотаций. Просто разворачивается и стоит. Всё так же вплотную, не убирая Михиной руки с голого бедра.  Он выглядит довольно трезвым по сравнению с самим собой несколько минут тому назад. И эта трезвость, мешающаяся с серьёзным взглядом, как-то по-особенному заземляет и затыкает. Он точно хочет что-то сказать, поэтому Миха не открывает свой рот. Просто смотрит, не отрывая руки от чужой кожи, и молчит. Странная картина. Как будто кто-то из них получил двойку и пришёл сдаваться, но кто именно — непонятно. Андрей начинает спустя несколько секунд глупых, но, стоит признать, очень серьёзных гляделок:       — Да, — голос его звучит даже бойко, — это охуенно. Я ещё раз повторю, если надо, мне уже похуй, — выглядит даже резво; эво, какой смельчак. — Хоть зауссыкайся — мне плевать.  Миха еле сдерживает улыбку, но от колкости, к сожалению, удержаться таки не может:       — Да я понял уже, ё-моё, — бурчит он, — можно было и не озвучивать. Чё сказать-то хочешь?       — Можем повторить. В ушах что-то звенит. Князев краснеет — просто пиздец, но даже с таким его отчаянно-смело-хмуро-смущённым выражением лица в эти слова поверить очень трудно. А как подразнить-то хочется, мамочки…       — Чё-чё? — Миха даже хмурится для пущей натуральности образа.       — Сука, — Князев тоже не дурак, раскусывает быстро, психует. — Ты всё слышал.        — Не, не, не, мне, наверное, послышалось. Повтори-ка, ну? — пальцы как-то сами собой опять бедро Князево сжимают. Тот вымученно выдыхает, плюёт в сторону «похуй», кулаки сжимает. И повторяет громко, чётко, почти по слогам:       — Я сказал: можем повторить. Улыбка растягивает в безмерном удовлетворении довольную Горшенёвскую морду. От неё Князев взгляд быстро отводит, но сам всё-таки стоит на месте. Только штаны с трусами обратно натягивает, наверное, забыв, что на заднице у него пару минут назад было расплёскано нечто инородное. Это признание слаще всех Князевых обид, ответок и подъёбок. Михе кажется, что он пустил по вене.  Он почти что под кайфом.       — Повторим, не сомневайся, — гогочет он. А Князев подбирается, на пару шагов в сторону отходит, шею чешет и выбегает, с дверью разобравшись.  Только теперь от такого бегства совсем не пусто. Миха ржёт в голос, оставшись наедине с собой и своей победоносной радостью, со своим личным, самым пиздатым среди всех прочих триумфов триумфом.  Блять, он победил. А победитель забирает всё. Миха забирает Князева. Забирает Трубадура, сдавшегося добровольно. Какая, нахуй, разница, что там было раньше. Вот что дальше будет — вот это да, это уже интереснее всего на свете.  Горшок с хохотом застёгивает ширинку, обтирает руку о какую-то левую тряпку, выходит. С блаженной улыбкой потягивается, руки вверх поднимая. Впереди целая тусовка. Впереди — всё. И этот Андрейка Князев тоже.