собака бывает кусачей

Это было очень странно. И «очень странно» значит «просто пиздец как странно».  Но Балу вспоминает, что Андрюха сам подтвердил факт его примирения с Горшком, и всё кажется вполне объяснимым и логичным. Саша, конечно, ожидал подробностей, рассказа едва ли не в картинках, но и того лаконичного «ну, типа того, да» хватало. Главное ведь, что эти двое нашли точку стабильной адекватности в своих взаимоотношениях.  Только было, конечно, одно маленькое «но».        — Горшок, блять, отъебись, я тебе сказал, — Балу слышит сдавленное Князевское шипение за углом, слышит шум какой-то возни, и сперва даже думает, что невыносимая парочка опять устроила дебош, но решает вслушаться, не влезать. Потому что, хотя перемирие и вступило в силу, какая-то херня не давала Балу покоя. Просто он не мог понять, какая.       — Да ёпт, — потом Балу слышит привычный разочарованно-вредный голос Михи, и шуршание прекращается, — ты много чё уже сказал. Лучше помолчи теперь. Да блять, да давай, чё ты, ну, — и снова, после пары секунд невнятных, понятных одному, наверное, Горшенёву доводов, до чужих ушей доносятся звуки возни.       — Ты… Ответная реплика обрывается. Балу на каком-то подсознательном уровне понимает: не надо. Просто не надо, что бы это ни значило, даже если значит абсолютно что угодно. Не надо выскакивать из-за угла, чтоб напугать. Не надо выглядывать, чтоб подсмотреть. Не надо подслушивать, чтоб разобраться. Не надо показательно кашлять, чтоб дать о себе знать и предупреждать. Просто не надо. Ничего не надо. Шура тогда медленно, бесшумно развернулся и свалил туда, откуда пришёл — в комнату с аппаратурой. Он даже не помнил, зачем выходил оттуда, но теперь это не было интересно. Конечно, если б было важно, он бы и не забыл. Теперь интересным было другое. Свидетелем чего он едва не стал? Что эти двое там делали? Почему шушукались? Чё это такое у них там происходит? Точно ли помирились? Потому что часть диалога, Шуркой подслушанная, не казалась такой уж дружеской.  И как тут нос свой не сунуть?  Балу приглядывался к товарищам. Прислушивался. Что-то у них шло как-то не так, как-то неожиданно гладенько. Оттого и как-то гаденько. Точно было что-то не то, но что именно — Саня не понимал вообще.  Собираясь на репетициях, они все вели себя как обычно. Горшок подъёбывал Князя, Князь отвечал, защищался, иногда сам нападал, но то было очень редким явлением. Хотя ничего глобального и не поменялось, Балу замечал: у Михи рот вообще не закрывался, а у Андро, наоборот, едва ли открывался. Он выглядел каким-то скованным, но, когда Балу подходил поболтать, что-то обсудить или спросить, в чём дело, Князев превращался в себя обыкновенного — улыбался, шутил, уверенно отвечал, что всё хорошо, что Балу что-то себе выдумал, всё вполне нормально.  Верил ли Саня? Блять, конечно же нет. Он же не дебил. Поручик был всем доволен. Было сразу видно: тёзке не до этих мутных движений среди друзей. Балу ему даже завидовал: хотелось так же легко и расслабленно относиться ко всем приколам фронтменов. У Поручика вообще было весьма славное отношение к необъяснимым действиям двух вокалистов с самого начала. Он так тепло, по-родному принимал все их изюминки, что с самого начала поставил себя в просто идеальную позицию: «делайте, что хотите, а меня не докапывайте; я вас просто люблю, и большего знать не надо».        — То есть, ты ничё такого, Сань, не замечаешь? — уточнял Балунов.       — Не-а. Вроде нормально всё. Песен — пиздец, хоть жопой жуй. Ща музыкалить надо, я думаю, они поэтому и бешеные такие, — улыбчиво отвечал Щиголев. — Вдвоём же мутят, придумывают всё это дело.       — Всё равно какой-то это подвох ебучий, — не успокаивался Шура.       — Слушай, ты сам не перегибай. Будь, это самое, проще, — Пор улыбался и улыбался. Но Балу не мог быть проще. Он знал, что чего-то не знает. Чего-то важного. Чего-то, блять, серьёзного, что касается — сто процентов, двести процентов, тысяча процентов — не только двух взбалмошных голов, но и всей группы. Если бы не это предчувствие, он никогда и ни за что бы не полез в наблюдение. Но оно было. И Саша наблюдал. Горшок постоянно увивался рядом с Князевым. Постоянно. Всегда. Практически каждую свободную секунду. Заканчивал какие-то свои дела, запись там или ещё чего, и тут же вырисовывался рядом с Андреем. Трогал его постоянно: то руку закинет через шею, то локтём пихнёт, то по коленке хлопнет, то за ухо дёрнет, то в майку от скуки вцепится, чтоб побесить её носителя, то серёжку рассматривать примется. Если так получалось, что они вдвоём сидели на диване, Миха обязательно наваливался всем своим длиннющим телом на мелкого — в сравнении с ним, конечно — Андрюху, голову на плечо клал, зевал, или специально за плечи дёргал. Вёл себя, как ребёнок, получивший новую игрушку и эту игрушку внезапно полюбивший. И, в целом, это было нормальным. Но почему всё произошло так быстро? Так резко? Такие значительные перемены всегда были признаком чего-то колоссально важного. А никто из этих двоих ни разу о чём-то важном не заикался. Они просто припирались на репетиции, собачились, что-то обсуждали, шушукались и уходили. Блять, вместе уходили. Как это вообще возможно? Помириться — это одно, а подружиться, да так, чтоб ещё и идти куда-то после общих дел вдвоём — это вот вообще другое. Да и тот их недоразговор в коридоре… Всё точно было не так просто. Вот в это Балунов верил абсолютно точно. Поэтому он очень удачно подловил момент, когда Князев вышел, а Горшок ещё не успел выскочить следом. Поймал друга за локоть, улыбнулся и заговорил:       — Мишка, а, Мишка, — открывая дверь в коридор, повёл его Балу, — пойдём-ка покурим-ка.  Тот сразу энтузиазма как-то поубавил. Не стал, конечно, противиться, но Саня заметил, всё равно заметил эту маленькую перемену. Как будто Миха чем-то другим хотел заняться, а не перекуром с Балу.       — Ну, пойдём-ка, — плечами пожимает, в глаза не смотрит. Падла, догадывается, что его ждёт разговор.  Шура хмыкает и продолжает тащить его на улицу.  Денёк, в противовес всем не слишком-то солнечным думам Балунова, оказывается очень ласковым и тёплым. Поначалу даже настроение доёбывать и докапывать пропадает, но, закинув в рот сигарету, Шура снова находит его. Разговор начинает только тогда, когда Горшок сам закуривает.       — Знаешь, Мих, чё я подумал? — улыбчиво спрашивает Балу.       — Не знаю, Шур, — улыбается в ответ Миша. — Ты скажи лучше, не гадать же вышли, да?       — Да, не гадать, — невнятно хмыкает Саша, — я сейчас вот вопрос тебе задам, а ты мне честно ответь, ладно?       — Ладно, — невнятно отвечает Горшенёв. Всё, падлюка, уже понял. Хотя с Михой всегда так было. Несмотря на всю внешнюю туповатость и непробиваемость, Горшенёв всегда был довольно чутким человеком. Не нежным, нет, и не эмпатичным. Ему, вообще-то, начхать было на других людей, его никогда не интересовали чужие чувства, переживания, если это не касалось круга близких людей. Просто так получалось, что Миха очень хорошо чувствовал чужое настроение. Иногда казалось, что он мысли читал, и с ним можно было говорить без всяких там слов.  Но Балу сейчас нужны были слова. Правдивые слова. Честный ответ.       — Чё это у вас с Князем? И тишина.  Только губа Михина по-собачьи дёргается, как будто он сейчас оскалится, пасть полубеззубую оголяя. Вот это уже интересная реакция. Вот за этим-то правда и скрывается, и понятно уже, что что-то точно, абсолютно точно было скрыто.       — А чё у нас с Трубадуром? — типа ничего не понимая, уточняет Миха и продолжает курить. Типа. Да, именно «типа».       — Да странные вы какие-то, — Балу не останавливается, — чё-то ты вьёшься вокруг него, не отходишь прям. Всё нормально у вас? И резко, слишком резко и слишком кратко для того, чтобы быть правдой:       — Нормально. Балу улыбается шире. «Попался, гад». В своей правоте только убеждается, пока Горшок, видимо, спохватившись, что как-то не естественно он себя ведёт с другом детства, продолжает:       — Ты ж хотел, чтоб мы всё порешали — мы и порешали. Чё такое-то? — и сам, не подозревая, что все чужие догадки лишь подтверждает, в нападение переходит. — Чё ты спрашиваешь? Чё хочешь-то? И так не нравится тебе, а? Балу уже просто смеётся. Так, оказывается, приятно иногда Мишку Горшенёва от и до знать. У того ведь даже малейшего шанса наврать и остаться не застуканным не остаётся.       — Да нравится мне всё, Мих, — отвечает Шурик, сигаретным дымом довольно затянувшись, — просто как-то вы резко так взяли и подружились. Прям милуетесь — пиздец. Вот и спрашиваю. Непривычно мне, о как! — и брови смешливо поднимает, на друга смотря. Горшок буквально в лице меняется. Весь мыслительный процесс в глазах так и отражается: сперва думает, как так попался-то вообще, как Балу додумался, потом — чё б ещё такого сказать, чтоб оправдаться, а после — да пошло оно всё, нахера вообще выдумывать. И через пару секунд неестественно долгого молчания вдруг выдаёт:       — Милуемся и милуемся, тебе-то чё? Работа идёт, музыка пишется, ёлки, Шур, не заёбывай. Какую-то херню выдумал и меня ещё расспрашиваешь, пиздец. Скажи спасибо, что я этого твоего сынка не отхерачил там, понял? И вроде как слился, и вроде как атаковал, и вроде как в чём-то да признался. Времени у Балунова дальше расспрашивать больше нет: Мишка махом сигарету до фильтра докуривает, выкидывает бычок и пулей залетает обратно. Вот и покурили. До правды Балу, конечно, не добрался, но это пока. Только пока что. Когда он возвращается, всё едва заметно меняется. Как-то Горшенёв и не лезет особо к Андрею, подъёбывает чуть поменьше. Князь же даже посмелее выглядеть начинает, словно только этого и ждал, словно буквально мечтал об этом. Балу очень хочется на разговор и его, Андрейку, вызвать, но он решает отложить этот вопрос на потом. Андрюха врать-то получше Михиного умел, того стоило только на эмоции вывести, как всё, получай, чё хочешь, только не обижайся, а то ведь за словом в карман никогда не полезет. С Князевым по-другому всё было, совсем по-другому. К нему так просто не подступиться. Поэтому Балу продолжает творить их общую музыку, сочинять новые мелодии, обсуждать, выдумывать новые идеи. Наблюдать тоже продолжает.  В какой-то момент он замечает, что эти двое опять теряют осторожность. Горшок снова липнет к Андрею, тот неловко принимает все эти странные повадки, но гавкаться они продолжают с тем же запалом, что и раньше. Очень хочется поговорить и с Князевым, но Поручик как-то раз выдаёт простую, но до одурения очевидную, адекватную истину:       — Хватит тебе за ними следить, Шур, — говорит Щиголев, в очередной раз заставая гитариста за молчаливым мрачным наблюдением. — Пускай живут себе, ну чё ты и правда как мамка какая-то. И Балу, уже весь изведённый от недосягаемости всех подробностей, принял решение быть другом. Не мамкой. Но наблюдать таки не перестал — такая уж натура.