собака бывает кусачей

Миха зажимает его прямо в подъезде, когда они даже не успевают подняться хотя бы на пару ступеней выше. Это глупейшее ребячество, это безрассудство, это идиотизм, потому что их могут спалить за считанные секунды, стоит только в глазок посмотреть или выйти из квартиры в подходящую секунду. Но Андрея мажет. Остановиться он не может. И, если честно (в первую очередь для себя), не хочет. Он всё равно шипит и отталкивается, чтобы от него отстали, заранее зная, что цель его мнимая, заведомо недостижимая, ведь запала её достигать нет. Просто, наверное, это какое-то дело привычки: говорить Горшку «нет», когда на самом деле сказать хочется только «да».       — Да подожди же ты, боже, — шепчет Князев, упираясь в Михины плечи, принимая быстрые-быстрые поцелуи то в скулу, то в подбородок, то в ухо, — ты чё, дотерпеть, что ли, не можешь? Нам на этаж только подняться.       — Не могу, замолчи, — каждый раз отвечал Горшенёв, ещё несколько секунд мял и сжимал в своих руках, а потом всё-таки отпускал, отстранялся и сторожевой собакой прямо до входной двери сопровождал. Превращался в удивительно молчаливую тень, смотрящую из-за плеча. Было и жутко, и стыдно, и… здорово. Не здорóво, конечно, Андрей всё ещё считал все их, ну… действия не совсем адекватными. Но он правда не мог остановиться. Что-то нестерпимо ныло, стоило Горшенёву оказаться рядом, а рядом этот гад теперь был всегда. Это что-то ныло, о чём-то просило, и Князев на интуитивном уровне понимал: это всё из-за него, из-за Михи. Теперь не отвертеться никак, даже если вертеться желания не было. Несколько недель пролетели мигом. Горшок едва ли не каждый день заваливался к нему домой, а это значило, что они едва ли не каждый день занимались тем, чем занимались. Лобызались, сосались, дрочили, тёрлись, стонали, рычали, кусались — Миха просто заебал со своими зубами, на губах и шее мест живых практически не осталось, но Андрей никогда не останавливал его. Наоборот, только поддавался, и с каждым разом всё больше. Какая-то это была приятная боль. Закрывая за ними дверь, Андрей тут же оказывался вжатым в стену — ещё одна особенность Горшенёва. Терпения у него не было вообще, он не сдерживался никогда, всё делал только так, как хочет, и тогда, когда сам захочет. От этого сердце под землю, а потом к облакам куда-то устремлялось, и Андрею действительно не хотелось ничего менять. Его всё устраивало.  Как и всегда, так и сейчас: Князь на собственной шкуре ощущает, насколько хрупка чужая терпелка. Горшок очень быстро находит применение всем своим длиннющим конечностям, не оставляя Андрею и шанса предпринять что-то своё. Одна рука быстро хватается за волосы — это никогда не было больно, да и Горшок, всё же, не садюга никакой; так, просто контролировать любит да пожёстче, ничего страшного, — другая привычно за задницу хватается, пальцами сминает, в карман джинс забирается, чтоб через секунду оттуда вылезти и проникнуть куда-нибудь под ремень, колено сразу же ввинчивается меж ног, давит не сильно, приятно, трёт им туда-сюда.  Выучился, падла. Как тут хоть слово против сказать, если встаёт от всех этих действий за секунду? Горшок всё делает так, что других вариантов, кроме как «разомлеть-принять-наслаждаться» не остаётся.  Андрей варится в жаре прикосновений, обжиманий, поцелуев. Даже если они не нежные и не такие уж неторопливые, неласковые, он всё равно плавится. Блять, ему ну очень хорошо. Это чувство за несколько недель крайне умело и практически незаметно вытеснило стыд из сознания — не до него было. Когда по телу шарят те самые руки того самого говнаря — не до стыда. До чего-то другого.       — Блять, какая же у тебя задница, — Горшок снова несёт свою бредятину, отрываясь от влажных губ и припадая к месту где-то под или за ухом. В хаосе прикосновений не разобрать, какое место от его губ и зубов горит сильнее.       — Прекрати, — просто на автомате бурчит Андрей, руками шаря по чужой шее и боку, спрятанному под футболкой.       — Не, реально охуенная, — чмокает, чавкает и отвечает своим низким (от возбуждения, естественно, этот факт тоже был выучен и взят на заметку) голосом Горшенёв. — Ты даже не понимаешь. Ты ваще ничё не понимаешь… Он быстро возвращается к губам, спускает уже и вторую руку на предмет своего обожания, и Князев случайно подпрыгивает от такого напора — чё-то как-то это уже совсем по-пидорски. Попахивает перебором, да и он ведь не тёлка никакая, чтоб за жопу его так хватались. Но Миха своё дело знает — это Андрей отмечает в смешанных чувствах. Смешанные они от того, что в ту же секунду чужое колено ещё быстрее и плотнее начинает тереться о вставший под джинсами член, и слова возмущения так и остаются где-то в глотке.  Ну, потом скажет. Когда закончат. Точно-точно.        — И сосёшься ты прям нормально, — улыбается Горшок, снова от Андреевых губ отставая, и вжимается бёдрами вперёд, так что теперь утыкается своим стояком в низ чужого плоского живота под дурацкой тканью.       — Да чё ж тебя на попиздеть-то пробило? — Князь глаза закатывает, но это так, больше от нетерпения, чем от реального раздражения. Миха теперь ведь и не бесил практически. Как-то незаметно лютая ненависть рассосалась, исчезла, как туман утренний, и так это естественно и легко произошло, что Андрей даже ничего толком и не понял. Просто — оп! — и нет её. Вместо себя она оставила то, что они теперь имеют, то, что теперь у них одно на двоих. Возбуждение. Желание. Похоть. Как угодно. Стояло колом что у одного, что у второго. Вот и вся истина, вот и вся правда. Да и черта эта Горшенёвская необъяснимая: посреди дела взять и начать нести прям полную хуйню. Сначала, когда тот обратил внимание на Андрееву пятую точку, Князев думал, что это очередной угар. Прикол. А чё, Миха же тот ещё приколист, плавали, знаем. Но из раза в раз Андрей чувствовал истинную жадность, с которой чужие пальцы сминали ягодицы, и как-то не до вопросов и уточнений становилось. Миха вообще, казалось, озвучивал абсолютно все мысли, которые его в такие моменты посещали. Как-то раз даже, когда они уже кончили и стояли, запыхавшиеся и отходящие, он вдруг брякнул «бля, ты так пиздато стонешь. А ты всегда так? Надо проверить». Андрей тогда краской залился и прописал положенных пиздюлей, но даже это не спасло его от выслушивания продолжения: «не, ну а чё? Правда же интересно. А когда тебе сосут, ты тоже горластый такой? А если трахают? Ну, так-то все, наверное, горластые, когда их трахают», — вторая, догоночная порция подзатыльников и пинков быстро была преподнесена. На том разговор и был закончен.  Андрея вообще напрягал тот факт, что Горшок очень легко и даже с нескрываемым удовольствием может размышлять на подобные темы. Здесь стоит, конечно же, прояснить и пояснить: Князева мало волновало, о чём там фантазирует Миха. Он, может, вообще всех готов отыметь во имя анархии, панка, хаоса или чего-нибудь там ещё. Но он ведь выражался практически прямо: «а что будет, если я тебя, Андрейка Князев, выебу?». Обо всяких отсосах думал, связывая их напрямую с Андреем.  Это и напрягало. Он точно хотел большего, и ему было похуй. А похуй — это ведь очень сильное чувство. Особенно если это чувство испытывает Горшок.       — Я, мож, попиздеть с тобой хочу, а тебе лишь бы мне палки в колёса понавставлять, — вырывая из плена мыслей, низко хрипит Горшок.  Он опять где-то за ухом, успел даже ширинки расстегнуть и руки свои под ткань джинсов и трусов запустить. Обратно, на жопу, куда ж ещё-то их девать, конечно.        — Просто хочу тебя послушать. Это Горшок шепчет в самое ухо совсем другим голосом. Как будто не своим. Да и говорит как будто не Горшок, а кто-то совершенно другой — не мудак, не любитель поиздеваться и подоёбываться, не задира, не гад.  Горшок шепчет так, словно ни разу не смеётся и не провоцирует. Очень интимно и очень честно. Это так непривычно, это так по-новому, что Андрея непроизвольно выгибает: он как-то особенно отзывчиво ведёт бёдрами вперёд, пока щекой трётся о чужую щетину, а глаза закрываются. От одной фразы, от одного такого тона его заводит ещё пуще прежнего. Это тоже как-то по-новому. Как-то раньше он прям такого не испытывал, так что странное несдержанное мычание само собой вырывается, когда Горшок сколотыми зубами за серёжку цепляется и тянет.       — А тебе, чё, на концертах не слушается? — исключительно по привычке едко уточняет Андрей, стараясь не подавать виду, что коленочки-то подрагивают. Горшок не теряется, охотно отвечает; в запале пободаться они никогда друг другу не уступали, и, кажется, это ничего уже не изменит.       — Слушается на концертах. И после концертов слушается, тогда у тебя голосочек-то поприятнее. Мне больше нравится.       И Андрей опять в краску. В последнее время он всё чаще спотыкается о собственное смущение, но сейчас это не так уж и важно. Сейчас важно переместиться куда-нибудь для принятия сидячего или лежачего положения. Потому что коленочки-то подрагивают, а Горшок-то наблюдательный, а язык-то у него без костей, а снова краснеть-то не хочется. Он делает несмелый шаг куда-то по стене, но чужая нога опять ведёт, трёт стояк, и изо рта вырывается нечаянный стон. Горшок как-то дёргается, от обсасывания шеи себя отвлекая, в глаза заглядывает и говорит:       — Во, — взгляд ваще стеклянный, — вот так мне нравится. И ноги предательски подкашиваются, и уши следом за щеками краснеют. Блять, да как такое вообще может не подкупать? Как на такое реагировать как-то по-другому? Времени на размышления всё равно, впрочем, не остаётся, потому что Горшенёв обхватывает поясницу, от стены отрывает, поцелуй требовательный заставляет принять и тащит. В прямом смысле слова тащит, потому что ручища так к себе прижимают, что идти получается только на носочках — похуй Горшку на такую мелочь, как разница в росте. Захотел — потащил, и делай, чё хочешь. Но лучше, конечно, делай, чё Горшок хочет.  Когда он заваливает на диван, колени буквально вопят «спасибо», гудят, потому что так долго держаться они пока не могут. Какие-то они действительно слабенькие, хилые перед таким напором.  Спустя столько времени Андрей действительно совсем не чувствует стыд, когда по его телу очень активно и очень настойчиво шарят руками. Он и не теряется, сам делает то же самое. Помогает стащить кофту, к ремню чужому тянется, пока его самого из джинсов вытряхивают. Жадные Михины руки быстро задирают футболку куда-то под подбородок, потом стаскивают трусы, и это не кажется чем-то смущающим, это кажется диким. У того настолько не хватает терпения, что он из раза в раз сам раздевает, одежду, видимо, ненавистную, всегда куда-нибудь подальше отшвыривает. Бесит она его.  Андрею даже нравится. Да, точно нравится. В какой-то момент он поймал себя на мыслях о том, что его вполне устраивает, когда Горшок, несмотря на все их перепалки, соперничество, откровенную вражду, буквально сдирает с него и портки, и трусы, и куртки с футболками. Да, Андрей взрослый (почти) мужик, да, Миха такой же, да и в целом нужно ведь, наверное, за какое-то первенство в этом деле бороться, но… чё-то Андрею и так нравится. Его кусают, целуют, сжимают, трогают, он кончает, и ему вполне хорошо.  Когда Горшок снова наваливается сверху, придавливая собственным телом, и прижимается своим членом к Андрееву, тут уже и правда все мысли вон из головы летят. Эти прикосновения очень горячие и очень, нужно признаться, полюбившиеся, и не теряться, не растворяться в них очень сложно. Князев за такую задачу и не берётся. Просто открывает рот, пропуская чужой язык внутрь, хватается за плечи над своими и бёдрами навстречу Михе толкается. От каждой фрикции только лучше становится. Какой тут нахер стыд? Это же просто охуенно. Уже и не верится даже, что пару недель назад он не мог о таком даже подумать. Теперь-то только об этом и думал. Даже когда Горшок внезапно под коленку хватает и ногу себе на бедро закидывает, даже в такой позе, даже под его сумасшедшим взглядом — нет, Андрею не стыдно. Горшенёв смотрит туда, где два их члена трутся друг о друга, и залипает, и Андрея даже от этого мажет. Какое-то наваждение, в котором он совсем безвольным становится. Даже когда Горшок начинает двигаться так, словно трахает по-настоящему, даже когда бедро до новых синяков сжимает — нет, Андрею всё ещё не стыдно. Он тянет руку к истекающим смазкой членам и обхватывает их, а голова сама по себе назад опрокидывается. Из груди рождается новый стон. Блять, ему очень хорошо. Ему бешено.       — Какой же ты громкий, а, — практически пьяно тянет откуда-то сверху Горшок, беззастенчиво облизывая ладонь и помогая Князеву в его дрочке для двоих. Словесное недержание видимо, возобновляется: — сил, сука, нет. Ещё раз так сделай. Сделай. Андрею даже кажется, что он вообще не здесь и не в себе в этот момент. Он прекрасно слышит и понимает каждое Михино слово, но в голове настолько пусто, что он чувствует себя абсолютно тупым имбецилом, который не может сделать вообще ничего.  Но когда Горшок оглаживает головку, Андрей снова стонет и резче двигается навстречу.       — Блять, охуенно, — опять будто бы из сраного космоса рычит Горшок.  Андрей из-под полузакрытых век наблюдает за удивительной сменой эмоций на бледном лице сверху. Горшок то щерится, зубы оголяя, то хмурится, жмурится, то щёки закусывает, волком глядя Князю точно в глаза, пока желваки под кожей снуют. Зрелище удивительное, и у Андрея буквально спирает дыхание.        — Ещё раз, — произносит Горшок, наклоняясь ниже, и теперь опирается одной рукой где-то сбоку от белобрысой головы. Андрей сперва даже не понимает; ну, что поделать, если он в такие интимные моменты ничего не соображает? Но потом Горшок наклоняется ещё ниже, касается лбом лба, двигает рукой как-то иначе, и Князь опять стонет. Судя по пламени, сверкнувшему языками в чужих глазах, просили его именно об этом. Да даже и не просили. Просто поставили перед фактом, но какое это имеет значение? Но Андрея выбивает из неги следующее высказывание, брошенное Горшком с неким любознательным оттенком в тоне. Такие вещи, как правило, не сулят абсолютно ни хера положительного.       — Не, стой, а если так? — Бормочет он, а потом перемещает руку с членов, оставляя Князеву ладонь работать за двоих, чуть ниже. Обхватывает мошонку. Андрея подкидывает так, что ему кажется, что в него попала сраная шаровая молния — вот настолько неожиданным и приятным становится это прикосновение. Он отчаянно упирается затылком в диван, выгибаясь в спине, потому что кто ж знал-то, что это, оказывается, настолько приятно? Он сам себе никогда так не делал. Миха находит его губы, когда Андрей издаёт очередной стон, и мычание отдаёт вибрацией прямо в чужой рот. Ему слишком жарко, ему слишком остро, ему слишком хорошо. Это дурдом. Андрей правда не знал, что так бывает. Пятки упираются в подлокотник и в чужую поясницу, кончики пальцев покалывает, и Андрей понимает: ну, всё. Он вот-вот уже. Прямо через пару секундочек.       — Давай в голос, слышишь? — внезапно пыхтит прямо в губы Миха, и Андрей даже глаза открывает, не догоняя сути сказанного. Тот совершает ещё парочку движений внизу, и Андрея накрывает. Оргазм слепит изнутри, сковывает все мышцы на долю секунды, пальцы поджимаются, а живот напрягается. Он стонет в голос, и стон этот выходит каким-то надломленным, срывающимся, но Андрею нет до этого дела. Ему пиздец как хорошо. Горшок же рычит, вгрызается куда-то в шею кусачим поцелуем и заканчивает следом. Его тоже потряхивает, когда он изливается прямо Князеву на живот, и слишком долго он сверху не находится: через пару секунд заваливается сверху, не стесняясь запачкаться и в своих, и в чужих выделениях. Хотя было бы удивительно, если бы он постеснялся. Андрей охуел бы, если б знал, что Горшок вообще знает о существовании стеснения.       — Ой, Трубадур, — пыхтит он, запуская руки под чужую взмокшую спину, — вот это ты раздал, ё-моё. А это звучит уже как издевательство, и Андрей, цокая языком, пихает гада куда-то по поясу закинутой на него ногой.        — Пиздато ты всё подытожил. Лучше бы молчал, ей богу, — вредно отвечает Князев, пока ему в шею хохочут.       — Да ладно, не урчи ты, — шутливо говорит лохматый, устраиваясь сверху поудобнее. — Я про то, что заебись было. Ваще. Меня прям накрыло, понимаешь, да? Это крутяк. Прям безумие какое-то. Андрей слушает это с некоторым удивлением. Не то чтобы Горшок говорит что-то невероятное, нет — он всё ещё несёт хуйню, это в его стиле, и это норма, что рот его практически не затыкается, но… Они ведь сейчас лежат вдвоём. Голые. Разнеженные. Горшок его обнимает, в шею тычется. Андрей закинул на него ногу. Их члены всё ещё прижимаются друг к другу. И Горшок говорит, как это пиздато. Как вот это вот всё — и сейчас, и то, что было несколько недель подряд — пиздато. Нет, Андрею тоже всё понравилось. Просто это всё ещё непривычно.  Но Горшенёв покоя не знает. Снова ёрзает, изворачивается, целует, приподняв голову. Пальцами сжимает кожу. Какой-то сверхтактильный, но Андрей всё равно отвечает на поцелуй. Он ленивый, тягучий, но не напористый. Вот так люди и должны целоваться. Спокойно. Размеренно.  А потом Горшок вдруг заявляет низким, вновь сумасшедшим голосом:       — Знаешь, — говорит он, глядя прямо в глаза, — я бы тебя трахнул. По-настоящему.  В нос ему прилетает моментально. Андрей даже не то чтобы возмущён, да и не то чтобы смущён, просто есть границы. Горшок уже много границ перешёл, да, это правда, и от этого факта отнекиваться нет смысла. Но эту он не перейдёт. Никогда. Ни при каких условиях.       — Бля, больно же, сука, — шипит он, скатываясь на бок, но руку одну всё же из-под Андрея не убирает; тактильность — наше всё.       — А ты поменьше пизди, — Андрей хмыкает в стиле «то-то же», но и сам с руки не встаёт, продолжает валяться, — особенно вот такой вот херни.       — Я серьёзно, вообще-то, — когда Князь снова заносит руку, Миха всё-таки спохватывается: — да понял я, ёпт, понял. Всё, не кипишуй, дай отдохнуть. Теперь хочется засмеяться, потому что отдыху всегда мешает только один человек, и это далеко не Андрей, но он решает обойтись простой улыбкой. Какая-то это дурацкая, абсолютно тёплая улыбка. Когда-то давно казалось, что Горшок не получит ни одной, ни единой усмешечки, но сейчас лежать с этим мудаком и улыбаться кажется чем-то естественным. Даже после его дебильных заявлений. Даже после его идиотских выходок.       — А чё, есть чё пожрать? — буднично и туповато спрашивает Горшенёв. Андрей всё ещё чувствует приятное, хорошее, какое-то слишком правильное для их ситуации тепло внутри. Пожимает плечами, медленно обрабатывая вопрос.       — Да, вроде есть, надо глянуть, — пялясь в потолок, отвечает он.       — Не вставай, я сам сгоняю, — поднимаясь с дивана, с зевком говорит Горшок, а потом ушлёпывает в направлении кухни. Андрею всё ещё тепло.