собака бывает кусачей

Он чувствует это каждой клеткой тела, каждой молекулой, каждым атомом. Он смотрит, как Князев улыбается чьей-то угарной шутке, и чувствует сильнее. Он такой интересный, когда смеётся. Щёки за секунду румянятся, бровь привычно вверх подлетает на секунду, он жмурится и рот открывает — с закрытым смеётся очень редко.  Миху так тянет к нему. Это практически бред, который он с лёгкостью мог бы сам выдумать и поверить в него, но он чувствует это всем телом. И дело не только в том, какие желания вызывает белобрысый улыбающийся чувак, которого он всей своей сущностью ненавидел практически два года, нет. Дело не в желаниях. Он смотрит, как Князев первый вылетает на сцену, заранее взвинченный и заранее счастливый. Не то чтобы у него хоть когда-то получалось заводить толпу так же, как это получалось у Михи, но он бесился и без ёбнутых оваций. За сломанный микрофон, который однажды достался Андрею, Горшок хотел нахер всем головы поотрывать, потому что… А почему? Он и сам не до конца понимает. Помнит только, как сперва сам ржал, а когда заметил расстроенно-паникующее лицо белобрысого, то чуть с ума не сошёл от злости.  У Михи никогда, вообще-то, не было проблем с идентификацией собственных чувств, ему всё и всегда было понятно. Он в принципе был с собою в ладах в этом вопросе.  Но стоило Андрею измениться в лице, как Миха реагировал моментально. Один взгляд Князевский, перехваченный на какой-нибудь пьянке, и никаких слов больше не надо было — через пару минут Миха придумывал, как беспалевно затащить его куда-нибудь следом за собой. Один его вздох — или стон, чё покруче, — и Горшок сам себя едва ли ощущал. Крышак протекал — пиздец. Но Миша глядит на него, смеющегося с чьего-то прикола, и не понимает: его одного так тянет? Так же не может быть. Андрея же тоже тянет. Иначе быть не может. Что-то злое в голове шепчет: «иначе просто не будет». Горшок этим мыслям улыбается, соглашаясь.  А Андрей опять случайно смотрит, взгляд перехватывая, и улыбка его едва заметно меняется. Миха мгновенно перемену считывает. Это очень странно, но очень приятно: он так хорошо чувствует Князева. Тот глазёнки стыдливые по обыкновению отводит, но уши его предательски краснеют, и всё понятно становится. Трубадур тоже всё чувствует, о том же думает.  Когда они приходят на очередную званую попойку и когда все набухиваются так, что в живых остаются только два вокалиста, Миха снова чувствует, как его тянет. Они с Князевым сидят на балконе, завалившись прямо на пол, курят (не совсем, в общем-то, сигареты, но это только веселит). Разомлевший под алкоголем Андрей совсем ничего уже не стесняется, в отличие от тех моментов, когда они на людях; смеётся какой-то очередной шутке, голову уложив прямо на Михино плечо, затягивается аж до кашля, ногой дрыгает.       — Да, а потом Балу «ерша» залпанул, и никто его больше не видел, — давясь собственным хохотом и дымом, вспоминает Андрей в ответ на какую-то Михину хрень. Михе, в общем-то, не до этого вдруг становится. Новая затяжка заземляет, его очень хорошо и приятно прижимает к полу с новой силой, и рука, покоящаяся на своём законном месте — у Андрея на шее, — тоже как будто в весе прибавляет. Их совсем никто не видит, но Горшок помнит: дело не в желаниях. Он бы, конечно, с удовольствием прямо сейчас взял и засосал разомлевшего от выпитого и выкуренного Князева, но тянет его к нему теперь как-то иначе, по-другому. И то ли это действие травки, то ли это просто полупьяный бред, но Мише так хочется просто поговорить. Послушать. Узнать что-нибудь. Да, наверное, это всё стафф, от него же всегда на попиздеть пробивает, особенно если сорт правильный. Он Князеву голову поднимает со своего плеча, хотя и шевелиться лень, и лежала она там очень правильно и хорошо. Тот удивлённо в ответ смотрит, но не возражает. Взгляд свой на губы опускает, и Миха сходу всё понимает, улыбается: конечно, ну конечно же, Князев всё чувствует.       — Хочешь? — смешливо спрашивает Миха. Андрей даже не моргает.       — Да, — с лёгкой заторможенностью отвечает он.       — А чё хочешь? Теперь тот туповато улыбается, снова жмурится в беззвучном смехе; о, кого-то накрыло. Даже головой мотает, но всё-таки приводит её в относительно неподвижное состояние.  И тогда Миха в который раз удивляется тому, как же они хорошо друг друга чувствуют. Андрей не тянется к нему за поцелуем, хотя точно был бы не против; вместо этого начинает говорить:       — Да много чё хочу. Я бы сейчас погреться бы зашёл, но не хочу вставать. С тобой тут заебись сидеть. Хочу и дальше сидеть. Ещё почему-то говорить хочу. Ну, просто разговаривать. С тобой. У меня вообще перед глазами всё плывёт, я только глаза твои и рот вижу. Ну, губы, то есть. И зубы. Меня накурило — жесть. И бред я какой-то несу. Но я всё равно говорить хочу, представляешь? — опять хихикает, моргает в полнейшем рассинхроне, но продолжает: — я как будто бы никогда с тобой не говорил. Ты со мной — да, постоянно говоришь. Какую-то херню несёшь, но говоришь. А я как будто никогда вообще. А сейчас остановиться не могу. Миха шире улыбается. Смотреть на разомлевшего Князева — одно удовольствие, и он опять вспоминает обо всех своих желаниях, но слушать этого лохматого цыплёнка сейчас в тысячу раз интереснее. И нужнее. И важнее. Вдруг. Пока тот зависает, Миха успевает вставить свои пять копеек:       — Вот это тебя накрыло, малой. Но ты не обращай внимания, говори-говори, — усмехается он, а после говорит словно бы не своим голосом: — я тебя слышу. И слушаю. Андрей тоже интонацию сменившуюся замечает, потому что теперь выглядит каким-то воодушевлённым. Так выглядят дети, у которых спросили что-то про их самое интересное и дорогое, и Миша мысленно хвалит сам себя — как-то внезапно приятно вызывать такое вдохновлённое выражение морды лица у Князева, молодец, Мишка. Оказывается, радовать этого чепушилу не менее здорово, чем его же выбешивать.        — Такое ощущение, что я тебе щас абсолютно всё готов рассказать. Что хочешь. Я бы так не сделал раньше. А сейчас только так хочется сделать. А меня и спрашивать даже не надо ни о чём, — Князев опять расплывается в укуренной улыбке, — я сам всё скажу. Я не знал, что с тобой когда-нибудь по-человечески получится. Даже просто разговаривать. Наверное, поэтому у меня сейчас такое чувство. Мне хочется говорить и говорить без остановки. Вот ты сейчас улыбаешься сидишь, я тоже улыбаюсь, и спорить даже не хочется. А раньше хотелось. Ты так на меня бычил, а я тебе отвечал, потому что нельзя было пасовать. Да и весело было. А сейчас сидим мы тут с тобой, улыбаемся. И так тоже хорошо. Даже без всякого дрочева, — не стесняется даже о таком говорить, надо же, — без, там, я не знаю, обжиманий. Хотя мне очень нравится. Такое ощущение, что ты в зверя превращаешься. Как будто всегда съесть меня готов, понимаешь? И я тебе не могу сказать «нет». Вот если бы ты даже сейчас полез, я бы не сказал «нет». На самом деле, если хочешь, я не против. Можешь съесть, если хочешь, правда. Как-то я уже не боюсь. А раньше боялся. Сейчас — нет. Как-то мне спокойнее стало. Даже если мне кажется, что ты можешь меня съесть, я не боюсь. Если хочешь — съешь. У меня такого не было никогда. Сначала стрёмно было даже. А теперь — нет. Иногда я тебя очень жду, если честно. Не оттого, что мне скучно или делать нехуй. Просто жду, что ты придёшь, не знаю. Не чтобы потискаться, это я и сам могу, конечно. А просто жду, — совсем, падла мелкая, ничего не стесняется, а у Михи вдруг сердце заходится быстрее. — А почему я тебя никогда по имени не звал? Миша. Мишка. Миха. А ты меня? Нет, — скачет с темы на тему, но всё равно продолжает, — не важно. Зови, как хочешь. Даже Трубадуром. Если это ты, то всё нормально. Словесный поток прекращается только тогда, когда Миша не сдерживается. Подаётся вперёд и целует, сперва не попадая в губы, попадая куда-то в щёку, но потом быстро находит и их, сминая собственными. Какой-то невыносимой была эта речь. Миха бы хотел слушать и слушать, но что-то внутри не смогло, не сдержалось, и он практически бездумно, голодно прижался к Князеву. Тот моментально раскрыл рот, впустил язык напористый с такой готовностью и с такой лёгкостью, как будто только этого и ждал. Но Миха чувствовал: нет, дело не в том, чего там Князев ждал или не ждал, а в том, что он и правда не хотел говорить «нет» и не сказал бы. Это считалось каким-то диким подсознанием за секунду, и поэтому Горшок без колебаний притянул Андрея за шею ближе к себе, ещё ближе, ещё плотнее.  Тот двумя руками за запястье цепляется, послушно вперёд подаётся, глаза закрывает. От такой податливости едва ли самообладание остаётся, но Миха всё равно заставляет себя оторваться от чужих губ.       — Такой ты хороший, ёшкин, блин, — пыхтит он, лбом ко лбу прижимаясь, но руку от чужой шеи не отрывает — трогать Андрея тоже очень приятно, и останавливаться неохота. А тот только и делает, что смеётся да глаза в хохоте жмурит:       — Да, я ваще хороший, — легко вторит он.       — И обдутый, — хмыкает Горшок.       — Ну, не без этого, — пожимает плечом Андрей, глаза открывая.       Они переплетаются взглядами, держась друг за друга, на несколько долгих минут. Молчат. Миха пялится, практически не моргая: и лень, и не хочется даже на мгновение терять из виду эту морду. На душе очень хорошо, очень легко, как будто так всегда было. Он невольно вспоминает время, когда с удовольствием даже тысячу отдал бы только за то, чтоб по этому румяному довольному лицу кулаком съездить, а сейчас хочется только целовать-целовать-целовать. Князев же правда, падла мелкая, хороший совсем. Без конца улыбается, смешливый, несуразный порой. Иногда сцены ещё побаивается, но уже держится гораздо спокойнее и увереннее, и это тоже очень хорошо.  Хочется и правда съесть. Миха тоже слегка не в себе, поэтому мысль сама изо рта выскакивает:       — А если я реально захочу тебя съесть, — бурчит он, не прерывая зрительного контакта, — ты, чё, правда не запретишь?       — Да, — легко кивает Андрей, и Миха, прижимающийся к нему лбом, по инерции повторяет движение.       — И не будешь говорить, что не пидор? — щурится, уточняя. Тут Андрей краснеет, как обычно, начиная с носа, а потом — щеками, лбом и ушами. Но из хватки не выбивается, а это значит…  А что это, кстати, значит? Как интересно.       — Не знаю, — честно и на полтона тише отвечает он, — может, буду. Но вот когда я говорил, то думал, что как-то это… нормально будет. Ты же хочешь, — мнётся, — может, я тоже захочу. Не знаю. И, наверное, либо смущение его достигает определённого предела, либо он опять принимается защищаться — хер знает, зачем, правда, — но Князев отодвигается, в плечи упираясь и хмурится.       — И вообще: хватит, слышь? Мы не в адеквате, вообще-то, — бурчит он, красный с головы до ног. А Миха заливается, всё-таки позволяя от себя отстраниться, и опять приваливается спиной к стене. Что бы Андрей ни ворчал, самое важное он всё равно уже услышал.  И это не про «съесть». Это про «если это ты, то всё нормально».       — Отнекивайся, Трубадур, сколько хочешь, ё-моё, — гогочет он довольно, — я всё запомнил. Каждое твоё словечко. Рассвет постепенно переползает на тучное небо, когда Миха всё-таки поднимается на ноги и с хрустом в спине потягивается. Он всё ещё глядит на Князя, который так и продолжает сидеть на балконном полу. В груди всё ещё тепло. Очень тепло.